Тихо помешанный
И тихо. Так тихо, что слышно, как сужаются зрачки. Где-то за границей покачивающейся шторы, за полосой отчуждения между двумя оконными стеклами, где умирали мухи, за веткой черемухи, мир сужается до размеров Вселенной. И кажется, что его можно протащить сквозь игольное ушко. И муравей, сидящий на подоконнике, смотрит в свое отражение в лужице чая, а потом за окно, туда, где лес стыдливо прикрывает край неба. Там тоже - пусто и тихо.

Слышно, как текут соки под древесной корой, питая неокрепшие еще бутоны цветков. Слышно, как жужжит соломой ветер, и как вздыхает лес, чуть скрипя от натуги. Подоконник прохладный и пошарканный, через него часто выбирались на улицу, а тонкая тюлевая штора утыкается в висок, что-то шепча. В сером небе застыло молчаливое солнце. Если надкусить его, то в рот польется сладковато-горький сок, желтовато-белый, горячий.

Ступни едва касаются высокой травы, щекотно. Пахнет землей и недавним дождем. Покосившаяся громадина дома скрипит над моей головой, рассказывая что-то явно занимательное и, наверное, даже смешное. А я пытаюсь обмакнуть краешек солнца в подожженное кем-то небо. Между ним и лесом появилась кровавая нить. И все равно тихо. Так тихо, что становится жутко страшно, по-животному как-то.

Слышен только собственный голос и звук сужающегося мира. Кажется, тишина захлопывается над моей головой. Но я говорю, слышу себя.

Тишины нет.

Путешествующая сквозь Вселенные
Она стояла совсем рядом со мной под синим пластиковым козырьком остановки. Разорванные небеса поливали все дождем. Тяжелые капли стекали по полупрозрачной крыше и с громким шлепком падали в лужи. Воздух напоминал студень, только что вытащенный из холодильника. По ее щекам скатывался дождь, правда, соленый. Но глаза были сухо-пустыми. Разобранная кладовка, а не глаза.

Вздохнув, я стянул с себя промокшую куртку и развернул над ее головой. Она вздрогнула и посмотрела наверх с огромным детским удивлением. Затем на меня. И ее рот приоткрылся в попытке что-то сказать, я пожал плечами и приподнял уголки губ. Она коротко вздохнула, ее лицо дрогнуло в тихой улыбке, и она снова повернулась к дороге.

Дождь продолжал лить на асфальт с каким-то мрачным удовольствием, будто бы он собрался смыть всю грязь. Но тогда, друг мой, тебе придется начать с человеческих душ. Дождь расхохотался громом, сверкнул зубами-молнией. Мой мир резко сузился до размеров Вселенной.

Мы здесь только вдвоем, в этом мире мы совершенно одни. Там, за завесой воды, уже совершенно иной мир, в него лезть не хочется. А тут почти сухо и почти уютно. А если отбросить «почти», то здесь самый настоящий Рай. Правда ведь? Я что, говорю это вслух? Прости. Вот так, улыбайся. В нашем мире размером с Вселенную должен кто-то улыбаться.

Это твой акварельный троллейбус? Пока…

Удачного пути до другой Вселенной…

А я – до мира, которого нет…


Черно-белое с оттенками серого
- Что же у тебя за мир такой? – ее глаза были широко раскрыты, в них скакало удивление. Я неловко пожал плечами и сел на старый проломленный в боку баркас. Под ногами тлел солнцем песок. С неба лилась сухая и горячая вода. Где-то кричала вскрытая чайка.

- Какой есть, - обиженно бурчу я и пытливо смотрю на нее. Она озирается по сторонам, приложив тонкие белые пальцы к темно-серым губам. Белое солнце отсвечивает в ее глазах, переливается в черных волосах и скачет по коже. Она вдруг поворачивается ко мне, присаживается на корточки – тогда ее коленки становятся совсем похожими на жеребячьи – и ласково берет меня за руку. На ее веснушчатом лице волнение, в глазах что-то чисто ореховое, хотя они у нее серые с небесной крошкой.

- Мне тут не нравится, мрачно как-то, - шепчет она, сжимая мои пальцы и чуть учащенно дыша, такое всегда бывает, когда она теряет самообладание. – Пойдем, а? Ну, пойдем, - голос дрожит и в итоге пропадает, как пропадает связь в глуши, тихо и кажется, что навсегда. Я качаю головой и приближаю свое лицо к ее. От нее пахнет кокосовой стружкой и популярным шампунем, от нее пахнет чем-то сладковато-терпким, вкусным.

- Тут тихо, - говорю я, а она отчаянно мотает головой, приоткрыв рот. Я вижу, как дрожит ее влажный язык, когда решается что-то сказать.

- Тут слишком тихо, - выдыхает и прижимается к моим пальцам алебастровым лбом. – Пойдем, пойдем домой, хочешь, я сделаю домашнюю пиццу? – я мотаю головой, разглядывая дрожащие капли в ее глазах, - А… А помнишь, как мы занимались любовью под «Свадьбу в Малиновке»? Мы можем повторить. Хочешь? – я снова мотаю головой, хотя это, пожалуй, был наш лучший раз. Она закусывает губу и уже со злостью смотрит на меня. – Пошли! Пошли домой! – еще немного, и она закатит истерику. Прижавшись лбом к ее холодному и мокрому лбу, я медленно выдыхаю гарь и, улыбаясь, говорю:

- Ну, куда же я отсюда уйду? Это же все мое. Это все придумал я, родная, - она мотает головой, в который уже раз? Вздыхает, и встает. С какой-то безнадежностью в движениях. А потом говорит то, что я слышал из разных уст чуть больше тысячи раз:

- Что тебе дороже? – прищурив один глаз, я откидываюсь назад и с усмешкой отвечаю:

- Мое сумасшествие, - она растерянно смотрит на меня, сжимая пальцами край шорт. – Оно всегда будет со мной.

- А я? – шепчет она, но молочный ветерок уже скользит по ее коже, стирая, как карандашный рисунок. – А я?! – ее голос тоже стирается. Нажимается replay.

Где-то режут чайку. Где-то тонет баркас. Под ногами тлеет песок. Гарь вырывается из моего рта вместе с воздухом. Карандашный рисунок идет рядом, озираясь по сторонам. С неба падает истерзанное солнце, садист наверху медленно точит ножи.

Я улыбаюсь.


Я
Я смотрел в окно. Я читал книгу. Я кружился по комнате в полузабытом вальсе. Я пил кофе. Я смотрел телевизор. Я поливал цветок. И еще один Я кормил кота.

За окном, куда смотрел первый Я, Я водил старенькие Жигули. Я чинил светофор. Я примеривался к ценам в магазине. Я переходил дорогу. Я спешил на учебу. Я пил дешевый портвейн на лавке.

Рядом с лавкой кружились маленькие Я с зелеными волосами. Другой Я вспугнул голубей.

Голуби, пролетающие над городом, увидели, как Я приношу клятву у алтаря. Как еще один Я с тоской смотрит на невесту, имеющую черты Меня.

Я отошел от окна и хлопнул по плечу Меня. Я ухмыльнулся и щелкнул пультом телевизора. Я закричал и пробил собой стекло окна. Я открыл дверь. Я закрыл холодильник. Я остановил такси и назвал Себе адрес.

Я издал новый закон. Я нарушил его. Я бастовал против загрязнения природы. Я отдал приказ вылить отходы в реку имени Меня. Я погладил бездомную собаку по голове. Я поджег бомжа, который, конечно, Я, но и не Я.

Я стоял на площади с цветами. Я ругался с женой. Я плыл кораблем и летел самолетом. Я ремонтировал машины и набирал новые компьютерные программы. Я вещал с экрана телевизора и воровал его с прилавка. Я устраивал революции и вершил правосудие. Я впервые кричал, лежа на руках у матери. Я медленно холодел, глядя в потолок мутными глазами.

Я…

Кто же Я?

О беде
Было темно. Сыро.

Он бился о крышку гроба и кричал, срывая голос. Он царапал дерево, ломая ногти, и грыз его, ломая зубы. Он молил, чтобы его вытащили.

Никто не приходил.

Его голос сел, и он мог только хрипеть.

Он начал читать молитвы.

Он плакал.

Он хотел наружу.

Но вот беда. Он был последним человеком на Земле.

Обрывки
…смотрю на этот текст на экране компьютера. И такая горечь берет, знаешь. Я ведь даже не знаю, как Ты выглядишь, не знаю, как звучит твой голос. А доверяю. Может быть, доверие не зависит от каких-то внешних данных, вроде мягких черт лица или каких-то особенных глаз. Доверие – это когда я могу рассказать тебе все от корки до корки и буду уверена, что ты не то что никому не расскажешь, нет, я буду уверена, что пришла по адресу, и мои молитвы услышаны…

…сегодня был дождь. Мелкий, назойливый, чем-то похожий на воробьев, которые свили гнездо над моим балконом. Я замерзла и промокла. Я была готова проклясть весь мир за этот дождь, пришедший к нам некстати. Но тут подняла лицо к небу, а небо… А небо было абсолютно счастливо. Оно улыбалось. Представляешь, улыбалось! И мне вдруг стало так хорошо, спокойно… Правда, потом оно мне зарядило каплей в глаз, мол, вон твой автобус, сорока. С небом, оказывается, можно еще и дружить…

…всего неделю назад я думала, что жизнь – штука хорошая. Сегодня думаю, жизнь - такая штука, что не дай Бог кому. Что я буду думать завтра?..

…у розы прекрасные цветы, кажется, ее называют королевой цветов. Мои мысли о розе заканчиваются словами: «У нее острые шипы». Думаю, так часто бывает и с людьми…

…сегодня вдруг поняла, что «папа» как-то превратился в «отца». Отчуждение ли это? Мы с ним как-то перестали общаться. Мы, конечно, и раньше не ладили, но теперь все пошло совсем наперекосяк. Но я люблю его. Скажи мне, как начать…

…на самом деле не люблю ночь. Она какая-то неопределенная, и думаешь совсем не о том, и кофе пить нельзя, потому что потом не уснешь. И ты лежишь под одеялом, подушка душная, в окне луна и небо какие-то расплывчатые, и мысли в голову лезут неправильные, и кофе не выпить. Ночью я сама себя убиваю…

…иногда мне кажется, что я разучилась чувствовать. Тогда перебираю самые плохие воспоминания, ворошу их, как тлеющие угольки. Легче не становится, наоборот, душить начинает что-то. И тогда я понимаю, что все-таки жива. А для чего?..

…писала конспект статьи одного литературного критика, заметила, что нам всегда задают одного и того же. А портреты писателей и поэтов в кабинете литературы висят в одном и том же порядке. Нам ничего не навязывают?..

…все-таки я человек. Мне пятеро людей сказали, что я хорошо выгляжу, и каждый раз я видела в их словах подвох…

…иногда образы в моей голове берут верх. Тогда я боюсь саму себя. Откуда у меня столько людей в голове? И главное, что я им сделала?..

…могу ли я считаться человеком, если никогда не любила? Ну, в смысле, как девочка любит мальчика и наоборот. Что, если любовь, и правда, основополагающее чувство человека, а его у меня нет. Не доросла?..

…когда тебе говорят, что любят тебя, каким должен быть ответ? Честным или мягким? А если и то и то несовместимо?..

…я люблю тебя такой, какая ты есть. А какая я есть?..

…а теперь читаю все это и думаю: а Ты есть на свете?..

…а что, если и меня нет?..

Поделиться: