Когда холодные пальцы отчаяния забираются в горло и пытаются выхватить сердце, я закуриваю. Только серый яд может согреть изнутри. Особенно осенью. Зимой с холодом как-то примиряешься, зимой еще можно верить, что придет весна. Не осенью. Как можно, танцуя в смертном вальсе, верить в воскрешение? Поэтому я закуриваю. Пытаюсь согреться изнутри, заполнить пустоту внутри себя чем-то горячим. Горячий яд, обжигающий, оставляющий горький привкус на языке, липнущий к одежде и волосам, такой нужный, когда в груди холодно, а пальцы краснеют и трясутся даже в карманах куртки. Боюсь осени, прячусь от нее в сером дыму. Может, не заметит, старая?

Наблюдаю, как Одиночество садится на кровать, подгибает под себя ноги истинно женским движением. Кожа у нее бледная, обветренная, холодная. Хотя когда обнимает – становится теплой. Не хочется вырываться из ее объятий. Одиночество смотрит на меня провалами глаз, а ее шершавые губы говорят что-то. Я делаю глоток портвейна и киваю. Одиночество улыбается. Ее улыбка выглядит дикой. Будто бы кошку вздернули. Иногда боюсь ее, иногда боготворю.

Мы с Одиночеством проводим долгие вечера в компании друг друга. Не разговариваем, но фильтруем сказанное. Она – сказанное кем-то другим, я – собой. Глотаем портвейн. Читаем книги с запахами чужих людей. Иногда ревную книги к этим людям. Я – собственник. Часы идут – время стоит. Так и живу. В вечном Дне Сурка.

Не люблю ходить на работу. Кто-то жалуется на начальника, кто-то на коллег, кто-то на то, что устает или на отсутствие интереса к работе. Я жалуюсь на серость. Устал от серости и обыденности, хочу забежать за горизонт, одернуть полог неба и заглянуть за его атлас. Вдруг там что-то большее, чем я знаю? Вдруг там что-то лучшее, чем я видел? Устал от Дня Сурка. Но Одиночество упорно наведывается в гости, садится на диван и подгибает ноги. Скоро начну готовить кофе и для нее.

Часто гуляю. Раньше вглядывался в лица, в здания. Теперь они не имеют для меня никакого значения. Слишком часто встречаю мертвых людей. Тогда останавливаюсь и долго смотрю им вслед. Некоторые девушки принимают за знак внимания. Пока не увидят мое лицо, скривленное от отвращения. Некоторые молодые люди одергивают воротники пальто и косятся на меня, как на прокаженного, тогда я смотрю на себя в витрину. Нет, не разлагаюсь. Хорошо забальзамирован.

- Как ты? – Февраль звонит только осенью и зимой. В другие времена года мы не существуем друг для друга. В другие времена года существует надежда. Рядом с его голосом кружится вьюга и ревет метель. Февраль для меня – олицетворение стойкости. Мы с ним непохожи. Я еще во что-то верю. Непохожие, но близкие.

- Теряю веру, - говорю я как всегда. Февраль цокает языком, стучит ногтями по трубке и отвечает:

- Смотри не потеряй. Заново найти ее довольно сложно, - чуть улыбаюсь и сглатываю. Он точно слышит этот нервный звук. – Но я тебе помогу, если что случится.

- Лишь бы ничего не случилось, - бормочу я и смотрю в окно офиса. В сером небе проплывают накуренные городские облака, и не верится, что за их марлей скрывается Бог. Зачем Богу скрываться? Ведь Он - тот, кто создал нас Словом. Одним всего словом. А сколько он перепробовал слов до этого?

- Держись, Писака, - почему-то в этих словах больше веры, чем во всех псалмах, какие я слышал. Киваю. Задираю голову и вижу не небо, а лопасти вентилятора. Не облака, а кабели противопожарной системы. Но они сильнее давят на меня. Слышу дыхание Февраля. Дышит? Дышит, значит и я могу дышать, жить.

- Я буду держаться, - обещаю и кладу трубку. Наши разговоры не отличаются длительностью. Не разбрасываем слов-конфетти, наслаждаемся иллюзией друг друга и совсем не иллюзией поддержки. Становится легче. Даже подумываю познакомиться с кем-нибудь. Так и иду с работы домой, окрыленный мечтами, иду домой, а прихожу в пустую квартиру к Одиночеству. Она ждет меня, как мужа. Иногда даже любуюсь ею, когда она спит. Бледная, почти безжизненная, с темными кругами у глаз, черные волосы растрепаны и спутаны, как после занятия любовью. Иногда даже проскальзывает мысль… Ну нет уж. Влюбиться в Одиночество?

Пишу ночами. Пальцы сами собой скользят по клавиатуре, а я смотрю на набирающийся текст. Кажется, что и пишу не я. Кто-то другой, чужой, но со сходными мыслями. Глаза быстро устают, и иногда я пишу вслепую. Вслепую получается лучше. Легче. Да и жить вслепую легче.

Одиночество подает мне чашки с кофе, гладит по голове, целует в затылок. Ее тонкие пальцы перебирают горловину моей футболки, щекочут шею. Холодные. А кофе внутри меня горячий. Этот контраст бодрит и придает сил. Неужели я не могу без Одиночества? Неужели не смогу ее отпустить? Нет, когда-нибудь смогу. Когда-нибудь я встану и пойду навстречу горизонту и все-таки одерну его полог. И тогда я увижу Бога. И… Не знаю, что скажу ему. Наверное, намекну, что люди зажрались. И тогда он ткнет меня пальцем в лоб. «А ты?» И я не найду что ему ответить. Потому что тоже зажрался. Тоже, как и они.

Одиночество улыбается и обнимает со спины, проводит холодным и мокрым языком по моему пылающему от стыда уху. Вцепляется ногтями-когтями в грудь. Прижимается. Дышит, словно долго бежала. Я боюсь обернуться. Обернусь – увижу не ее бледное лицо со впалыми щеками. Морду зверя, белую, с рядами зубов, истекающую слюной, с маленькими глазками желчного цвета. Боюсь ее. Сейчас боюсь.

Хочется закричать. Завопить что есть мочи. Пусть мои голосовые связки порвутся, а мне на миг станет легче. Понимает это. Отступает, прячет свою ужасающую морду для другого раза. Растворяется в воздухе, не оставив даже записки. Тяжело дышу, уставившись в монитор. На коже застыл вчерашним бульоном холодный пот. Чувствую себя больным на голову, конченым психом. Грезится улыбающаяся Одиночество. Улыбается из-за угла, дышит на чашку с кофе. Специально доводит. Ничего, милая, мы еще поборемся.



Грею ладони над включенной конфоркой. Синеватое пламя горит ровно, только изредка вздрагивает вместе со мной. Холодно. Осенью и зимой холод преследует меня. Я уже научился жить с ним, научился греть пальцы без помощи чужих рук. У меня есть я, есть Одиночество – стоит ли требовать большего? Иногда даже боюсь смотреть на женщин. Раньше верил маскам, верил всем чувствам, всем эмоциям на них. Теперь очерствел. Избегаю их общества и сижу, сгорбившись за ноутбуком в компании Одиночества.

Недавно удалил свою анкету с сайта знакомств, хотя кто-то и написал. Не хочу. Опять будут врать. Не надо. Хочу правды. Боюсь правды. Скоро от безнадеги уложу в кровать Одиночество. Интересно, можно ли переспать со своей галлюцинацией? Вздрогнул, поняв, о чем говорю. Нет, я еще не окончательно двинулся.

Накрыл глаза ладонями. Теплые. Наполнены искусственным теплом. Где же взять настоящего? «У другого человека» - подсказывает терпеливый голос внутри меня. Отшатываюсь от плиты и врезаюсь в стол. Не говори со мной, я едва-едва тебя забыл. Не говори, прошу, умоляю! Готов разрыдаться, забраться под стол и разрыдаться, размазывая сопли и слезы по лицу. От омерзения к самому себе захотелось блевать. Чтобы моя душа вышла вместе с желчью и шлепнулась на пол неопрятным комком. Я бы очень хотел посмотреть на нее.

Интересно, как выглядит моя душа? Наверное, некрасивая. Наверное, с язвами. Наверное, в шрамах. А может, она уже мертва? Может, стоит ее вывести из себя, как выходят мертвые младенцы из материнских чрев? Почему бы не выплевать прошлое? От омерзения к самому себе тошнота усилилась. Зажав рот ладонью, побежал в туалет.

Душу так и не выблевал. Долго разглядывал остатки завтрака в унитазе. Души не увидел. Может, у меня души и нет? Неужели это все ложь? Мол, душа есть, мол, есть и Бог. Господи, я хочу в Тебя поверить, Господи, я хочу света. Может, я за что-то не отплатил? Готов отплатить, Ты только скажи, что потом все будет хорошо. Знаешь, людям она очень нужна, вера в завтрашний день.

Так тихо. Кажется, можно расслышать, как движутся вагоны метро, как шевелятся облака на небе, даже как корни растений пробивают почву в бесконечном стремлении жить. Закрыв глаза, сижу на диване. Смотрю на шкаф. Оттуда мне улыбается ее лицо. Единственная ее фотография теперь. Остальное сжег и, смочив слезами, оставил на крыше. Знаешь, в космосе есть такие звезды, сверхновые. Они горят очень сильно, они – самые яркие на дрожащем полотне космоса. Знаешь, я обещал тебе одну такую. Но достать не смог, хотя, думаю, допрыгнул бы. Если бы ты держала меня за руку, я допрыгнул бы до сверхновой и сдернул ее вместе с нитками с кафтана неба.

Слышу свои мысли. Шуршат, как теплый мусор в кармане. Фантики, билеты, мелочь, упаковка от мятной жвачки, какая-то затерявшаяся конфета, ключи – ежедневные карманные спутники. Сжимаю мысли в кулаке. Давит. Давит, как тот потолок в офисе. Давит, как те лица на улицах. Вышвыриваю мусор из карманов в окно. Холодный осенний ветер подхватывает его, перебрасывает из ладони в ладонь, улюлюкает, дразнит мусором больные облака. Стою у окна. Смотрю на небо. Почему мне хочется убежать? Может, взять отпуск? Уехать куда-нибудь, уплыть, улететь. Нет, от себя не убежишь.

Дышу у окна. Холодный воздух врывается в легкие, кружится там и вылетает паром, растворяется в смоге. Внизу бегут люди. Разноцветные куртки, разноцветные души, разноцветные судьбы. На соседнем балконе курлычут голуби. Хочу присоединиться к ним, может, примут за своего? Готов клевать размокшие крошки, готов высматривать кошек и гонять воробьев, ведь говорят, голуби знают истинную любовь. Выбирают пару на всю жизнь. Я тоже когда-то выбрал…

Закрываю окно, пряча слезы. Не хочу, чтобы их видело небо. Хочу смотреть на небо только сухими глазами, оно сейчас и так слишком часто плачет. Сажусь на пол, закуриваю. Раньше хотел бросить, сыпал в пепельницы пестрые бумажки надежд, но они сгорали, повстречавшись с серо-оранжевым пеплом. Курю, листаю альбомы. Вырезал себя со всех фотографий. Не хочу смотреть на себя, не хочу сравнивать прошлого Писаку с теперешним.

Вот мать, улыбается, глаза сверкают, фоном одна из комнат нашей старой квартиры. Предположительно держит меня на руках. Но меня на снимке нет. Наигранно серьезный отец. Тогда еще черные волосы задиристо курчавятся. Пепел упал на его лицо, и я стряхнул его на ковер. Не стоит портить воспоминания. Брат. Короткие шортики, белая футболка, щерится от солнца. Белесые волосы треплет ветерок. Деревня. На меня дохнуло яблоневым цветом. Ностальгия уселась за стол, подперла щеку кулаком. Карие глаза, похожие на темный мед, румяные щеки, но морщинки на лице усталые. Может и улыбаться, и рыдать навзрыд оттого, что многого не вернуть.

- Воспоминания – хорошая вещь, да? – голос мягкий, материнский. Смотрю на нее глазами маленького мальчика, вырезанного с потертых снимков. Влажно моргаю. – Воспоминания… И слово красивое. Без них ты бы казался себе голым, да, Писака? Воспоминания, ностальгия – это та бухточка, где можно спрятаться от Тоски и Одиночества, пусть и ненадолго. Ты, конечно, можешь осуждать себя прошлого или себя настоящего, но ты же помнишь, что, не будь твоих прошлых взлетов и падений, то не было бы настоящего? Не было бы Писаки, был бы А…

- Не произноси! Не произноси моего имени! – вскричал я каким-то истеричным тоном. Вскричал и сам удивился этому. Ностальгия грустно вздохнула, глядя на меня. Жалеет. Меня не нужно жалеть. От этого еще противнее. Закрыв лицо ладонями, вздохнул. Нужно успокоиться. Всего лишь Ностальгия, все нормально. Когда снова посмотрел за стол, медовой королевы не было. Растворилась, оставив после себя аромат спелых яблок.

Я спрятал альбомы, закрыл шкафчик с ними на ключ. Замер посреди комнаты и огляделся. Продавленный диван с выцветшим покрывалом, на стенах обои с когда-то жизнеутверждающими цветочками, коричневый лакированный стол, огромная стенка, которая была у каждого в советское время. Вроде бы уютно, но… Безлико. Будто бы безвкусная конфета. Фантик довольно яркий, может, даже знакомый, а конфета без вкуса. Ничего…

Скрежет ключей в замочной скважине. Шорох коврика. Скрип половиц. Стук каблуков. Она повесила куртку на крючок, разулась, поправила черные волосы, зашла ко мне в комнату. Наши взгляды встретились. Ее карие глаза удивленно округлились, но Кошка тут же совладала с собой. Она редко теряла маску спокойствия.

- Как твои дела? – спросила она, садясь на диван. Офисная черная юбка, капроновые колготки, белая блузка, искрящие бусы на шее, деловой макияж и пучок темных волос. Кошка ехала ко мне прямо с работы. Пожав плечами, сел рядом и посмотрел на нее внимательнее. Она смотрела на меня. И мне казалось, что можно было бы влюбиться в Кошку, можно было бы отдать ей свою душу, если бы не одно обстоятельство. Я люблю другую. Но, увы, как бы сильна ни была моя любовь, ей не пройти стратосферу. Хотя бы потому, что Рай не позволит мне снова причинить ей боль.

Я достал вина. Мы курили и пили. Кошка рассказывала о работе, о младшей сестре, которую воспитывала с семнадцати лет, о пожилой матери и о пьющем отце, рассказывала без слез, но и без улыбки. Она была никакой в своем рассказе, как и эта квартира. А потом наши влажные, пропахшие вином и никотином губы встретились. Сигареты упали в пепельницу. Кошка открылась мне, и я оказался над ней. Пьяный и мало что соображающий. Трещали, прорываясь, колготки. Я накрыл ладонью ее промежность. Уже влажная. Погладил белые холодные ляжки. Расстегнув блузку, стал целовать ее грудь и живот. Моя щетина кололась, и Кошка чуть вздрагивала. Я вошел в нее рывком, сжимая ее губы своими. Двигался резко и эгоистично, почти не вслушиваясь в ее поистине кошачий голос. Мой голос упал до хрипа. Тело покрылось капельками пота и горело от напряжения. Кошка изгибалась подо мной, вцепившись в мои лопатки. Мы свалились с дивана и продолжили корчиться на полу, как черви под лопатой. И тут Кошка закричала, изгибаясь и дрожа в судороге. Оргазм охватил ее стремительной волной и вырвал из мгновений настоящего. Я еще несколько раз толкнулся и чуть не повалился на нее от электрической волны, сковавшей мое тело. Я резонировал в ответ на что-то, мое тело сотрясали судороги экстаза. Я был и жив и мертв одновременно. Я – жив, мои возможные дети – мертвы. Я бесплоден.


Не сказать, что я не пытался покончить с собой. Пытался, по крайней мере мысли, мерзкие склизкие черви, давно шептали мне об этом. Но я учусь жить. Учусь жить, задыхаясь под куполом города, учусь жить, глядя в лицо Одиночеству, учусь жить, травя себя дымом и алкоголем, учусь жить, стоя перед зеркалом с бритвой в руке, когда лезвие в опасной близости от запястья. И кожа тогда становится сверхчувствительной. Я тогда стою и смотрю на себя в зеркало, отмечаю щетину и похудевшие щеки, отмечаю растрепанные волосы и сломанный когда-то нос, а еще глаза. Странно потускневшие, не желающие видеть, но видящие. Стою, смотрю двойнику в глаза и пытаюсь найти в них ответы на свои вопросы. Нахожу только три слова: «Учись жить дальше». Тогда осторожно кладу бритву на полку, закусываю ладонь и медленно сажусь на кафель. Легче не становится, нет. Я просто беру передышку. Сижу на кафеле с закрытыми глазами и закушенной рукой, иногда даже плачу. В дверях стоит Одиночество и смотрит на меня своими безднами глаз. Не смотрю на нее. Боюсь, что тогда и она исчезнет. Все исчезают…

Даже не знаю, зачем веду этот дневник. Вряд ли кого-то затронет моя история, одна из многих. Уверен, она затеряется на полке Жизни. Каждый день убеждаю себя, что пишу просто так. Тогда зачем так беспокоюсь о правде? Почему не пишу про драконов? Про магов или про пиратов? Потому что не верю в них? И слово «взрослый» тут не оправдание. Разуверенный, да, это подходит.

Хожу по улицам с опаской. Боюсь встретить воспоминания. Они попадаются на каждом углу, расплывчатые или возмутительно яркие. Их я тоже боюсь. Они знают меня другого. Если встречаю все-таки, ныряю на другую улицу, в кафе не захожу. Не могу сидеть, когда мне страшно. Нужно выбежать мысли, пусть они выйдут вместе с дыханием. Мы же дышим душами, если они, конечно, у нас есть.

Люблю уличных собак. Больших и маленьких, длинношерстных и почти лысых, вижу в собачьих глазах преданность и любовь, которую некому отдать. А я, а я не могу ее принять. Я – решето. Она просто выльется из меня. Поэтому отдаю свои крохи тепла. Им нужнее. Кидаю кусочки еды или же даю с рук, глажу блохастые животы и похрюкивающие морды, отдаю все, что у меня есть, и они с жадностью принимают. Я бы взял их домой, но во мне не будет столько тепла и заботы. Минутный порыв любви – это доброта? На минутный порыв способен каждый, а вот быть добрым и любящим постоянно, изо дня в день, из минуты в минуту – это уже подвиг, редкий для человека, по определению эгоиста.

Сплю, обложившись подушками, прижимая к себе целый их ворох. Иллюзия нужности. Изредка просыпаюсь среди ночи и долго смотрю в темноту, прижимая к себе самую большую подушку, и что-то внутри меня, что-то безусловно важное, съеживается, становится меньше и кричит от боли. Этот крик напоминает уханье совы, песню с бесконечно повторяющимся припевом: «Ты один, ты один, ты один, ты один…» Привыкнуть к одиночеству? Полюбить его? Кажется, так говорил Февраль. А как же его полюбишь, если помнишь себя другим? Если воспоминания о счастье накатывают сырыми ночами, если от них сердце пускается в пляс, если перехватывает горло от одних только отголосков былого. И в голове роятся мысли, как шершни в улье с жалами в виде бесконечных «если бы».

И я лежу, съежившийся и бесконечно маленький под этим градом вопросов, судорожно глотаю и ищу защиты у кусков материи и синтепона. Как я могу желать почувствовать Бога и бояться его прикосновения? Бояться простых воспоминаний? Плачу. Настоящими слезами. Солеными, горячими, хотя пока они докатываются до губ, то становятся холодными, как вытащенный из холодильника бульон. Что-то внутри меня надрывается, и я перестаю плакать. Лежу остаток ночи, уставясь в окно, где колышется еще живое местами небо. Жду рассвета. Эта ночь была темной. Рассвет должен быть ярок.


Иногда чувствую, словно в груди что-то сжимается, тянет. Тогда на секунду замираю и прислушиваюсь к ощущениям. Тогда мне кажется, что это моя душа, что ей тесно внутри, она стонет и бьется о ребра, а я... А я даже выблевать ее не могу. Не могу подарить ей свободу, хотя так бы хотелось. Так и живем, живое тело и умирающая душа. Конечно, иногда боюсь, что она уже мертва, пытаюсь ее растормошить, получить хоть какой-то ответ. Отзывается. Больная, в язвах, но отзывается с такой же радостью. Души, как и собаки, не понимают, что больше не нужны.

Все еще ищу Бога. Ищу в мареве рассвета, в чашке кофе, в утренней пробке, в паре, который вырывается из моего рта. Ищу его везде кроме себя самого. Ищу до судорог, до дрожи в коленях, до скачущего сердца, ищу-ищу, а найти все не могу. Говорят, что Бог в человеке. Но как во мне может быть Бог? Как во мне, поломанном, разбитом и едва живом, может быть что-то хоть на каплю подобное Богу? Смотрю в простуженное небо, шмыгаю распухшим и красным носом. Ищу Его. Хотя бы знак, Господи, хотя бы знак. Просто скажи, что Ты есть, что Ты рядом и что я жив. Это важно - знать, что я все еще жив. Знаешь, Господи, больно дышать, когда внутри трепыхается в конвульсиях надежда...

Думаю-говорю о Боге только с улыбкой. Да, прошу у него веры, сил, прошу подать знак, но стараюсь делать это с улыбкой. Не могу на него злиться, не могу винить в чем-то. Господи, спасибо, что я есть. Хотя бы за это. Хотя бы за то, что я еще дышу-живу, спасибо за Февраля, спасибо за Кошку, спасибо даже за Одиночество. Спасибо, что мое сердце все еще бьется, хоть и его половина исчезла. Растворилась в кислоте отчаяния. Спасибо, что подарил мне Сахар. Но Господи, почему ты отнял ее у меня? Почему забрал так быстро? Ты не мог подождать еще пару лет? Для Тебя, бессмертного, пара лет - ничто. А для меня... Для меня эти годы стоили бы всей жизни, как и тот месяц стоит всей моей теперешней. От и до. Спасибо, Господи, что отнял ее у меня. Иначе, Боже, мое сердце задохнулось бы от счастья. Боже, почему так больно смотреть на ангелов?


Иногда сижу на кухне. Тихо. Слышно только, как капает вода из крана и гудит холодильник, старый, заляпанный и чуть трясущийся в вечных предсмертных судорогах. На подоконник садятся голуби, единственные мои собеседники тусклыми вечерами, когда даже солнце отказывается говорить со мной. Только небо вечно. И только небу так на меня плевать. Пью кофе, смотрю на голубей, на сероватые, искусственные звезды, курю, слышу как за стенкой ругаются соседи. Иногда мне кажется, что я бы отдал все за такую вот ссору. Что еще может растормошить мою гнилую душу? Любовь? Зачем лить чистый бальзам на останки? Зачем искать живого среди мертвых? Подслушиваю разговоры голубей. Подслушивать нехорошо, но не могу оторваться. И каждое голубиное слово кажется мне значимым, содержащим тайную, скрытую от всех любовь к миру, к жизни, к Богу. И даже если завтра Бог отвернется от них и кошка схватит их собрата в подворотне, они так же будут любить жизнь. Слепы? Наоборот. Видят слишком много... хорошего.

Может и мне пора научиться радоваться хлебной крошке, размягшей в луже? И капле чистой воды, текущей сквозь бензиновую пленку? Находить радость в малом - рецепт счастья? Счастье во мне самом, в моем видении мира? Но даже зная рецепт, не всегда приготовишь вкусное блюдо. Злая правда - ты можешь знать, как стать счастливым, но не стать им. Ты можешь читать нудные лекции соседке, которой изменяет муж, но упустить из виду свои рога. Меньше слов, больше чувств и прикосновений, больше взглядов и чистых порывов. Не думай - делай. Как легко писать об этом, но так трудно сделать в реальности.

Закрываю ноутбук и накрываю болящие глаза ладонями. Голова гудит, как тот холодильник. Сахар... Воспоминания о ней накатывают постепенно, толчками, будто любящий друг с наслаждением втыкает в грудь кинжал, и по кривому лезвию стекает алая кровь. И больно не от раны, а от того, кто ее нанес. Не понимаю, не хочу понимать и принимать такой конец. Не хочу принимать жизнь без Сахара. Жизнь - не кофе и не чай, пить ее без Сахара невозможно.

Мы встретились очень давно и очень недавно. Смотря в чем измерять. Наши миры двигались по своим орбитам и из-за случайности встретились. Она - села не на тот автобус, я - шел в гости непривычной дорогой. Наши миры сошли с привычных орбит и столкнулись между двух потоков: водно-небесного и текуче-людского. Столкнулись, отшатнулись и взорвались. Мы упали в лужу, забрызгав друг друга коричневой водой. Я смотрел на нее, завороженный. Ярко-оранжевый берет - возмутительно радостный апельсин в сером потоке одинаковых курток. Серо-голубые глаза - льдинки, странно теплые и недоумевающие. Мокрые каштановые волосы, спрятанные под изначально бежевым воротничком вельветового пиджака. Поддавшись порыву, взял ее за руку и поцеловал влажную ладонь. "А ты... сладкая!"


Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я будто бы открыл глаза и научился дышать. Казалось, еще немного, и я смогу ходить по воздуху и перепрыгивать с облака на облако. Сахар бы меня научила, уверен.

Мы гуляли по паркам, крошили хлеб уткам и лебедям. Мы сидели в небольших кафе и кормили друг друга пирожными, хотя она и жаловалась, что может потолстеть, и тогда худеть мы будем вместе. Мы танцевали под дождем и сидели на крышах, свесив ноги. Мы качались на качелях и катались на речном трамвае. Мы пели на кухне и гладили уличных кошек. Мы жили. И она была лучшим учителем жизни. Она учила меня готовить, учила меня приманивать голубей, а я учил ее читать книги между строк. Она читала мои корявые рукописи, восхищалась и указывала на ошибки получше любого критика. А еще она умела варить кофе. И учила этому меня.

Я вылетал из подъезда, застегивая на ходу куртку, забегал в кишку метро, толкался среди странно счастливых прохожих. Две пересадки, подхватить Сахар на одной из станций. Несколько десятков минут в одном вагоне - и на другую ветку. Целый день писать SMS-ки. Так часто, что вскоре меня стали считать умалишенным, а я все тратился и тратился на телефонные счета. Вечером на все то же метро, встретиться на станции и поехать ужинать вместе. Почти семейная жизнь. И я все мечтал, когда же мы проснемся вместе. Когда же...

Много разговаривали. Никогда не думал, что у двух людей найдется столько тем, чтобы говорить без умолку часов по шесть семь дней в неделю. А у нас нашлось. Вскоре мы знали друг о друге столько, что казалось, будто мы знакомы чуть больше вечности. На сутки больше вечности. Каждый день я говорил ей, что люблю ее, а теперь мне кажется, что говорил мало. Я говорил ей, что хочу от нее детей. Хочу состариться и умереть с ней. А она чуть смеялась, целовала меня в нос и говорила, что еще рано.

Поздно. Теперь поздно.

От воспоминаний наворачиваются слезы. Что-то в груди надломленно и сладко екает. Судорожно вздохнув, я утыкаюсь лицом в скрещенные руки и начинаю тихо плакать в мужском туалете в офисе. Хорошо, что никто не видит. Все думают, что я оправился, что я смог пережить. После такого можно либо перестать чувствовать вообще, либо не оставлять глаза сухими. Я выбрал второе. Если я перестану чувствовать, то умру, будучи живым. Что может быть страшнее?



Она указывала мне на небо и говорила, что видит там Бога. А я смотрел в то же небо, в ее небо, и Бога не видел. Значит ли это, что мы смотрели в разные небеса? Значит ли это, что у каждого свое небо и свой личный Бог? А раз так, то он поступает в интересах каждого своего "носителя"? Нет, так не может быть. Бог един для всех. Тогда почему я его не видел? Подозревал, что Бог во мне? Тогда, так давно и так недавно, во мне еще мог быть Бог. Теперь во мне только слезы по любви, по загубленной душе, по моей Сахар. Слезы отравляют меня своим соленым ядом, проливая надежду на то, что все это просто дурной сон, что Сахар на самом деле жива, а я просто слишком долго сплю. О Господи, как же я был бы рад проснуться! Разбуди меня, Господи!

Открыв глаза, понимаю, что это не сон. За окном все то же небо, где нет божественной резиденции. За окном все та же пакля туч. За окном уже которые сутки нет солнца. И за окном миллионы людей, которые, возможно, тоже не видят Бога наверху. А тогда где они его видят? В чем? В любви? Тогда мой Бог рыдает и пытается задушить себя одеревенелыми от отчаяния руками. Мой Бог едва жив.



Теперь я много читаю. Пытаюсь отключиться от мира с помощью книжных страниц, с помощью не до конца выдуманных людей. Научился сам выбирать книги, научился анализировать на ходу и вовремя прекращать читать. Однажды случилось так, что я заплакал за книгой. Причем, особого повода не было: никто не умирал, никому не было плохо, все были счастливы. Счастливы... От этого, наверное, и заплакал. Со страниц на меня смотрело такое счастье, о каком я только помнил где-то в районе желудка, и что-то там сворачивалось и жгло, к горлу подступал комок. Я отложил книгу и бессовестно разрыдался. В голос. Как ребенок.

Книгу так и не дочитал. Отложил ее на верхнюю полку, чтобы не видеть. Иногда правда оказывается там, где ты ее не хочешь видеть. И от этой правды становится и больно, и сладко. Принимать правду разумом всегда сладко. Принимать правду сердцем всегда больно.



Часто курю на балконе глядя вниз, на улицу. Холодный ветер забирается под футболку и скользит по позвоночнику, целуя кожу. За дверью стоит Одиночество, прислонившись алебастровым лбом к стеклу, и смотрит на меня своими безднами глаз. Не поворачиваюсь до последнего, стараюсь выдержать ее взгляд, но надолго меня не хватает. Я оборачиваюсь - она улыбается. Довольно так, по-хищному, будто загнала меня в угол и мне не вырваться. Нет, я вырвусь. Когда-нибудь я обязательно вырвусь из ее удушающих объятий.

Она приподнимает белую губу в зверином оскале и, не отрываясь, не моргая, смотрит на меня. Я смотрю на нее, на ее гладкую кожу, на черные растрепанные волосы, на глаза без радужки и белков - одни зрачки, просто черные кругляши в глазницах.

- Ну, чего уставилась? - смелею я. Эта смелость зашкаливает, я даже пьянею от нее, вскидываю бровь. Одиночество смотрит на меня и молчит. Она не разговаривает, а одно ее присутствие подмораживает. - Дай покурить, - пытаясь сделать голос грозным, говорю я. Она ухмыляется и отходит на пару шагов, не переставая смотреть на меня. Я больше не ищу ее объятий, учусь жить без нее. И Одиночество понимает это, очень даже понимает. Мы стали врагами, соперниками за мою грешную душу.



Иногда думаю выброситься из окна. Нет, не для того, чтобы умереть, а чтобы научиться летать. Сорваться с двадцать энного этажа, раскинуть руки и смотреть в стремительно уплывающее небо (я бы падал спиной вниз), тянуться к нему немеющими пальцами, а лопатками чувствовать приближение земли... Потом раз - и все. Багровая лепешка на асфальте, которая никого не заботит. Полет займет около семи секунд. Интересно, успею ли я обратиться к Богу за это время? Успею ли я попросить прощение за все? Успею ли я подумать о... ней? В этом есть что-то красивое, а я питаю слабость к красивому. Эстет ищет поцелуя смерти, а получает безразличный удар косой от плеча до бедра. И остается только надеяться, что она не перепутала тебя с тезкой.

Правильно ли желать смерти? Себе, кому-либо еще - неважно. Правильно ли само это желание конца? Или лучше жить, как сериал - постоянно в ожидании продолжения? Бесконечное кино. Жаль только, что пленка заканчивается, даже самая длинная. Тогда следует иногда подумывать о ее конце, чтобы потом не жалеть, что истратил ресурс. Чтобы потом не гнушаться на плохого режиссера, монтажера и оператора, потому что это один человек - ты сам. И твою киноленту придет посмотреть не какая-нибудь звезда и не рабочий из Челябинска, даже не президент. Ее придет посмотреть Бог. И в твоем кино не должно быть ни капли лжи. Бог слишком чувствителен к ней.



Теперь запоминаю жизнь урывками, вырванными кусками. Но без контекста они смотрятся ярче, четче. Могу не запоминать целые дни и недели, но вдруг в память врежется какой-то крошечный кусок - взлетающие, испугавшиеся кошки, голуби, а в кошачьей пасти дергается их сизый собрат; плачущая девочка с шариком; девушка, бросающаяся с моста; "Скорая", спешащая на помощь; одинокий мужчина лет сорока в инвалидной коляске, протягивающий руку. Словом, я запоминаю все, что обычно люди стараются не видеть. По большей части запоминается самая гниль мегаполиса, места, где как-то внезапно оказалась толпа чужих друг другу людей, и вдруг они стали тут жить, вдруг завели семьи и делают вид, что очень куда-то спешат. Хотя спешить можно только к одной отправной точке - будущему.

Но иногда думаю, что и будущего нет. Я так привык к теплой седушке Настоящего, что никуда деваться не хочу. Меня устраивает и этот древний расхлябанный автобус, и мелькающие за пропыленным окном деревья, и мутная табличка в "голове" машины - "Прошлое - Будущее". Внизу корявым почерком и почему-то бурыми буквами написано - "СпРыГиВаЙ!!!". Кто это написал и зачем? Кто хотел спрыгнуть с Настоящего? И куда? Я изредка смотрел на эту надпись и все гадал. А еще автобус был пуст. Даже водителя не было. Я был один.

Будущего нет. Будущее - это наши мысли о Настоящем.



Мы с Одиночеством сидели друг напротив друга, между нами стояли чайник и сахарница, но на самом деле не было ничего. Я чувствовал мороз, исходящий от ее кожи, будто шлейф дорогих духов. Ее бездны уставились на меня, черпая мою душу и затаскивая в свое отчаянное хавало. Я мелко дрожал, глядя на нее, но не показывал виду, мои пальцы холодели, а сердце пускалось вскачь. Она чуть наклонила голову, напоминая птицу, на белой прозрачной коже выступили сине-фиолетовые жилки, лицо же не выражало ничего. Мы молчали. Пот выступил над моей верхней губой. Одиночество придвинулась ближе, я почувствовал, как ее мертвенное дыхание обдало меня могильным запахом. Шумно сглотнул и попытался не отвести взгляда. Голубоватый язык скользнул по белым губам. Они, холодные и мокрые, коснулись моих. Я не шевелился. Одиночество усмехнулась и отстранилась, рисуя что-то кончиками пальцев на столешнице. Я видел ее звериные зубы - белые и острые.

- Уходи, - прохрипел я. Она оправилась, тряхнула плечом, внимательно глядя на меня. И я так же внимательно смотрел на нее. - Уходи, - я повторил и почувствовал, как холодеет пот на лбу. Одиночество улыбнулась, коснулась ладонью своих губ, я успел заметить когти с черными полосками, послала мне воздушный поцелуй и растаяла. Она впервые исчезала на моих глазах. А я сидел и смотрел перед собой и в себя одновременно. Вдруг дернувшись, стер пот и поднялся на ватные ноги. Сил не осталось даже на то, чтобы улыбнуться. Но я победил ее. Впервые прогнал ее. Впервые пошел против.

Но вот вопрос: я пошел против себя или все же против Одиночества?

Поделиться: