Смотрю, как он пьет сливки из пакета. Смешно задрав голову и ловя губами белые капли. Если упускает одну, ловко слизывает её с подбородка и продолжает ловить. Как жаль, что Февраль не относится так к жизни. Не ловит капли мимолетного счастья, прячет острый подбородок в воротник пальто, хмурится, щерится. Похож на разочаровавшегося в жизни ворона. Ворона, любящего сливки. Косится на меня, вскидывает бровь. Пожав плечами, отворачиваюсь к окну. Что жизнь, что сливки – самое вкусное не в большом стакане, а в каплях. Вздыхаю и перевожу взгляд на чашку с чаем. Как бы ему показать, что жизнь – хорошая штука, и грызться с ней необязательно?

Серый, чуть растянутый свитер, вечно заляпанный снизу чем-нибудь малоприятным. Или черная свободная рубашка, тоже немного поношенная. Острые локти, худые бледные руки с несколькими неприметными родинками. Слишком длинные даже для его долговязой фигуры джинсы, стоптанные сзади. Даже сквозь них чувствуются крупные жеребячьи колени. Волосы черные, прямые, торчащие в разные стороны. Глаза серые, похожие то ли на плачущее осеннее небо, то ли на банальный мокрый асфальт. Сухие узкие губы. Прямой нос. Длинные пальцы с обкусанными ногтями. Часто в них можно увидеть сигарету. Февраль курит то ли от безнадеги, то ли от собственного отчаяния, то ли из-за пустоты внутри. Простуженный голос, растворяющийся в гриппующей осени.

- Посмотри, ты видишь небо? – спрашивает он, глядя куда-то вверх. В серых глазах отражается серое небо, серые деревья, серые птицы, целый серый мир. - Облака? Знаешь, что такое облака? Дым Божьих сигарет. Бог смотрит на нас и курит легкие сигареты. Знаешь, я бы на его месте тоже курил. И пил бы. Но Он курит легкие... А туман? Знаешь, что такое туман? Это Бог курит потяжелее. А роса? Это Его слезы, скатывающиеся по морщинистым щекам, смешивающиеся с дымом и, превращаясь в воду, дрожащие на траве и листах. Почему Он плачет? Почему курит? А ты осмотрись. Мы, Его дети, не слушаем Его. Нет, не слышим Его. Мы, Его дети, отвернулись от Него, жалуемся на одиночество, даже не представляя, как же одинок наш Отец. Может, не желаем представлять. Это одиночество разорвет нас, отравит ядом безысходности, задушит дымом отчаяния. И мы будем лежать и смотреть вот в это небо, цепляясь воспаленным взглядом за чистую голубизну в поисках Бога. Небо... Ты знаешь, что облака - это дым Божьих сигарет?.. – сидит, откинувшись на спинку лавочки, и выдыхает слова вместе с паром. Пока не курит. Вздыхаю и подбираю слова. Февраль никуда не торопится. Молчит и смотрит в небо.

- Неужели Бог курит? – спрашиваю наконец, с интересом глядя на него. Февраль усмехается. Еще ни разу не видела его улыбки. Он пожимает плечами и теребит низ пальто.

- Мой – курит, - с вызовом заявляет Февраль. – Раз уж Он создал нас по своему образу и подобию, то почему бы ему не курить? Или, к примеру, не сидеть в баре? На каком-нибудь кустистом облаке есть бар специально для Бога, - фыркнув своим мыслям, он уставился на свои колени. – Грустно одно – там очень одиноко.

Февраль нервный, каким бы стойким ни желал казаться. Искусанные ногти, пальцы, губы, нервные смешки, в которых нет настоящего смеха. Больше всего в такие моменты он смахивает на неадаптированного к жизни пинчера. Когда-то бойкого и радостного, теперь же озлобленного, запирающегося от старушки-Судьбы на все замки. Он поджимает пальцы ног, когда думает. Любит ромашковый чай, который прекрасно варит, и маковые булочки. Его привычки известны и мне, и Лентяю досконально, но совладать с Февралем мы не можем. Особенно когда нашего ворона хватает за горло хандра. Февраль тогда валяется в кровати целыми днями, доводя себя до состояния полного безразличия и неухоженности. Он бы и не вставал, если бы не естественная нужда.

- Всем одиноко, - протягиваю я и облокачиваюсь на его плечо. От Февраля пахнет снегом и рябиной, пахнет истрепанными нервами и затасканным одеялом, какие выдают в поездах. Он кивает и закуривает. Люблю наблюдать, как он курит. С такой отстраненностью, что кажется, будто время обходит его стороной, будто Февраль находится в вакууме своего Я. Февраль – настоящий образец безмолвного крика.

Не знаю, о чем думает. Да и вряд ли когда-то узнаю. Февраль скрытен и не просит откровенности от других. Рассказываешь – ладно, не хочешь – что уж там. У него достаточно своих тайн, чтобы слушать еще и чужие.

Почему Февраль – это Февраль? Почему именно самый короткий месяц в году? Имя появилось совершенно внезапно. Наверное, такие имена – самые правдивые имена на земле. Холодный, ударяющий шквалом перемешанного со снегом ветра, яростный и рыдающий до содроганий от чувства приближения весны. Февраль прекрасно знает, что чуть теплее – и его сердце растает. Из колкого кусочка превратится в прохладную лужицу, а потом и вовсе может испариться в легкое белесое облачко. От этого и рыдает.
Скоро весна. До лужицы в его груди осталось чуть больше ста шестидесяти дней. Грустно.

Руки Февраля - его биография. Довольно большие, с крупными, быстро краснеющими от холода суставами, с грубой кожей и мозолями от гитарных струн. Эти руки нервные, чуткие и... холодные. В самом деле, его кожа почти всегда прохладная, но не влажная, как, например, у лягушки. Касаешься его и понимаешь - перед тобой мрамор. Белый, покрытый тонкими шрамами, помнящий множество событий, древний и надоевший уже сам себе. Иногда Февраль судорожно вцепляется в мою руку и сидит так несколько минут, глядя перед собой воспаленными от бессонных ночей глазами. И я не смею шевельнуться. Холодные руки Февраля ищут тепло.

Любим с ним прогуливаться по бульварам и набережным. В парках мы почти не сидим. Он говорит, что не любит заборов. Когда Февралю было три, его мама оставила его в парке. Февраля нашли, замерзшего и уже не плачущего. Нашли в середине февраля, когда коляска покрылась инеем и метель укачивала его широкими белыми ладонями. До десяти лет он жил в приюте, а потом нашел свою вторую семью. Но о семье он почти не говорит. Изредка бросает несколько слов, глядя под ноги. Зато любит говорить о чувствах. Захлебывается словами, не замечает, что брызжет слюной и говорит-говорит-говорит. Я или Лентяй тогда тихо сидим напротив него и улыбаемся. Такие тирады услышишь нечасто.

Живет Февраль больше всего на кухне. Кухня эта небольшая, замызганная до безобразия. Обычно на подоконнике дряхлеет старая герань. Стоит огромная банка с солеными огурцами и сушеные тыквенные семечки. На стене ряд грязно-белых шкафчиков. В них, перемешанные, лежат лекарства, ватные палочки, скотч, ножницы, набор ножей, погнутая вилка, пучок календулы, вскрытая пачка макарон и сигареты. В этих шкафчиках можно найти что угодно. Стол, потертый и поцарапанный, заляпанный чем-то, уставленный вазочками с хлебом, печеньем, конфетами, сухарями, яблоками. Тут же лежит и ноутбук. Если Февраль дома, то он на кухне. Или в ноутбуке, или в обнимку с гитарой, или смотрит в окно, попивая чай. Можно подумать, что его дни текут тихо, только если не видеть его глаз. В голове Февраля постоянно текут мысли, в его голове всегда идёт война. Он сражается сам с собой, и поэтому кровавая бойня не имеет ни победителей, ни проигравших. Только бесконечная череда атак.

Сегодня нашла его в спальне. Он сидел в обнимку с подушкой и смотрел перед собой. Худое тело обтянуто длинной футболкой. Руки тонкие, бледные, пальцы больше напоминают паучьи лапки. Лицо закрыто грязными волосами. В комнате стоял тяжелый запах болезни. Зашторенные окна не пропускали дневной свет. Февраль на секунду вздрогнул от кашля и тут же замер. Села с ним рядом и накрыла его одеялом. Февраль хмыкнул и больше не издал ни звука. Мы сидели тихо, слышали, как пришла приемная мама Февраля, заглянула в комнату, улыбнулась мне и ушла в свою спальню. Видимо, смотреть телевизор.

Думаю, Февраль пытался стать примерным сыном. Хоть раз, но пытался. Вот только ничего у него не получалось. Февраль был Февралем, как бы ни притворялся. Леденяще-зимняя аура окружала его всегда. Он больше напоминал отчаявшегося, рано выросшего ребенка, чем подростка. А может, на самом деле все подростки такие?

- Вишня, - прохрипел Февраль в подушку. - Я не хочу гулять вечером. Я наступаю на их сердца, - его плечи вздрогнули. Как же выглядит его мир? Погладив по лопаткам, терпеливо спросила:

- На чьи сердца? - Февраль поднял лицо, красное от жара. Глаза воспалились, нос распух, губы покусаны до крови. Он выглядел, как безумец. Он и был безумцем, но правда, колкая правда в его словах кричала об обратном.

- На разбитые сердца влюбленных. Их осколки везде, понимаешь? И они так сверкают. Аж фонари расплываются. Вишня... - прошептал Февраль, с болью глядя на меня. - Ты же не любишь меня? - Я нервно улыбнулась и погладила его по сальным волосам.

- Я люблю тебя, как друга, - он медленно моргнул, и его лицо успокоилось. Господи, никогда еще я так не лгала! - Горло сильно болит? - Февраль пожал плечами. Кивнув, погладила его по плечу и пошла на кухню. - Сейчас принесу тебе чая. Быстро отогреешься! - Улыбнулась. Куда бы деть слезы?


Лентяй сидел за столиком кухни и ловко намазывал бутерброды плавленым сыром. От усердия даже губу закусил. Его рыжие курчавые волосы спадали на лоб и мясистый нос. А губы у него, как кизиловое варенье. Лентяй в парадной футболке с Бартом Симпсоном. Мы пришли развлекать Февраля, а тот напрочь отказывался выходить из комнаты. Поэтому мы решили выманить его вкусными запахами. Понятия не имею, как к этому относятся бутерброды с плавленым сыром, но Лентяй есть Лентяй.

- Пицца разогрелась! - крикнула в коридор. Из комнаты донеслось слабое шуршание. Встал. Заскрипели половицы. Сначала показались ступни с прожилками вен, затем крупные квадратные колени, шорты, футболка, доходящая едва ли не до колен. В ее растянутой и обесцветившейся ткани были дыры. Виднелась бледная кожа. Сутулые плечи. Выпирающий камешек кадыка. Острый подбородок. Все те же покусанные губы и холодный голос.

- Ну и что вы тут устроили? - я огляделась. Ничего особого мы тут не устраивали. Лентяй пожал плечами и протянул ему бутерброд.

- Все нормально, садись и ешь. Ты похудел, - тон его стал похожим на тон заботливой мамы-несушки. Улыбнувшись, поставила на стол большую чашку с чаем и плюхнулась напротив Февраля. Он смерил меня устало-злобным взглядом, но послушно сел. Сделал глоток и принялся рассматривать пар. Лентяю не нравилось молчание, и он подал голос:

- Ну, как себя чувствуешь, брат ты мой, Февраль?

- Убить тебя готов, брат ты мой, Лентяй, - усмехнулся Февраль и отъел приличный кусок от бутерброда. Ел он с такой ненавистью на лице, что лучше бы не ел. Лентяй захлопал рыжеватыми ресницами и тоже откусил от бутерброда.

- За что ты готов убить своего друга? Брата!.. - воскликнул он и тут же, будто забыв о заданном вопросе, мирно занялся чаем. Февраль молча ел, поглядывая на нас. Во всем его существе читался вопрос: "И зачем вы вообще явились?". Я старалась не обращать внимания на это выражение лица, но впустую. Это его выражение довольно сильно меня задевало. Дело в безнадежной любви? Хотя любовь не может быть безнадежной. Где любовь, там и надежда.

Когда Февраль поет, его голос меняется. Если обычно от него веет стужей, то во время пения - холодно-радостным зимним утром. Баритон с навязчивой хрипотцой, глубокий и плавный. Никаких резких переходов. Стынущая река. Он пел, прикрыв глаза веками со склеившимися ресницами. Пальцы чуть дрожали, скача по грифу. Мы с Лентяем сидели молча, наблюдая за ним. Кажется, Лентяй вообще куда-то улетел. Я смотрела на острые ключицы и видела колкие снежинки, замерзший ручей, облепленные снегом лапы елей, хрустальный воздух. Мой взгляд дрогнул и снова увидел Февраля, небольшую кухоньку и улыбающегося Лентяя. Что видел он?

Сам Февраль же продолжал петь. Которую уже песню? Его лицо носило такое спокойствие, что мне казалось: нет, в этом мире не может произойти ничего плохого. Губы Февраля двигались, он то и дело прикусывал их. Его горло чуть дрожало, как трепыхающийся на ветерке клочковатый иней.

Когда ты уже не можешь кричать, потерявшись в ледяных коридорах собственного разума, сил хватает только на судорожный шепот. И Февраль этой ночью шептал. Он плакал и просил Бога, Кришну, Аллаха, кого угодно, он умолял, глотая соленые холодные капли.

"Я не хочу видеть! Я слишком много вижу! Это выше моих сил!" - и Бессонница сидела на подоконнике, болтая тонкими ногами в белых балетках. Она улыбалась, глядя на свое дитя, прокусывающее губы. А Февраль смотрел в стену полубезумным взглядом и сжимал кулаки ещё сильнее...

Прячет руки, боится, что кто-то увидит ее покусанные пальцы. У ногтей они покрыты болячками. Когда волнуется, кусает пальцы, а потом слизывает выступившие алые капельки. Успокаивается от чувства боли. У нее большие карие глаза. "Бог одарил меня большими глазами, чтобы я больше видела, но вижу я только в очках", - говорит это с улыбкой. А в глазах обреченность. Ее глаза похожи на глаза нежного теленка, и она любит теплое молоко с пенкой, как самый настоящий теленок. Иногда сидим вместе у нее дома. В коричневой, заваленной подушками гостиной. От дивана пахнет ветхостью и стариной. Почти вся ее квартира так пахнет. Сидит, обняв подушку руками и ногами, прячет круглый подбородок и оттягивает рукава свитера. Снимает очки. Ее глаза сразу делаются больше, наивнее, грустнее. Чуть улыбается, будто просит прощения за свое присутствие.

"Куда ты пропал? Я волновалась", - вздыхает и отводит взгляд, грея ладони над чашкой. Я говорю, что запутался в себе, что-то невнятно бурчу и жалею, что заставил ее волноваться. К Теленку я питаю самые нежные чувства, на какие способен. "Милый мой, а ты не копайся в себе. С твоим усердием ничего хорошего не выйдет. Прими себя, свое прошлое", - запинается и замолкает. В глазах ореховая горечь. Она так и не может принять себя и прошлое: боится его, боится себя. Теленок боится почти всего. Испуганно хватается за мою руку, если мы покидаем пределы ее "однушки". Хочется обнять ее. Не решаюсь. Это же не жалость...

Она испытывает отвращение и к себе и к прошлому. Спрятала все фотоальбомы, перерезала бы телефонные провода, если бы они не соединяли ее со мной. В прошлом у нее осталось слишком много: дружба, доверие, счастье, вера. Пытается отыскать ее, но ярко-оранжевая птица с ароматом апельсинового мармелада пока не опустилась ей на плечо. Вижу только запуганного воробьишку с клювом, перемазанном в размоченном пшене. Смотрит на меня с дрожащими каплями в глазах. Не выдерживаю и прижимаю ее к себе, чуть не опрокинув чашку. Сначала пытается оттолкнуть, а потом прижимается, уткнувшись носом в грудь. Не плачет, просто сильно прижимается. Глажу ее по голове. Теленок любит прикосновения, они для нее выше слов. Ведь слова когда-то сломали ее.

Мало говорит об этом. Воспоминания причиняют боль. Иногда урывками судорожно что-то выпаливает и надолго замолкает, глядя в пространство. В такие моменты лучше не уходить. Переломанная пополам душа стонет где-то внутри нее, эхом отдаваясь на лице и в дрожащих холодных пальцах. Чувствую, как она рвется ко мне. Как она нуждается во мне. Чувствую себя ответственным за Теленка. Если Вишня держит меня за руку, чтобы я не упал, то мы с Теленком оба повисли над пропастью и упадем, если не будем держаться.

"Господи, когда же я научусь общаться? Я знаю язык, я умею говорить, но не умею общаться. В настоящем общении слова вторичны и только глупцы превозносят их. Почему мы первичное заменяем вторичным? Разве чувства и эмоции не лучше слов? Мне страшно, Февраль. Я боюсь показать себя, открыться и в итоге уснуть в окровавленной ванне. Понимаешь? Я отвыкла, во мне атрофировалась эта способность - говорить от сердца. Хотя мои слова и наполнены кровью, почему-то мне кажется, что она не моя. Я забираю чужие слова," - всхлипывает и прячет лицо в ладонях. Нос шмыгает, плечи вздрагивают. Сажусь рядом и обнимаю Теленка за плечи. "Ничего, я сам не профи в общении. Давай учиться вместе?" - она поднимает лицо и смотрит на меня большими глазами, подаренными Богом. Медленно моргает. Уголки губ дрожат от придержанной улыбки. От нее пахнет молоком, шоколадом и надеждой. Моей надеждой.

Телята - самые нежные существа на земле.

Готовим с ней морковный пирог. Тусклое осеннее солнце пробивается сквозь тонкий тюль и играет в каштановых волосах Теленка. Она послушно мнет тесто искусанными пальцами, то и дело облизывая губы от усердия. Я натираю морковь, поглядывая на нее. Она будто бы не замечает. Смуглая кожа, крохотная родинка на руке. Свободная футболка с истертой до невозможности надписью. Домашние мягкие шорты до колена. Чуть полноватые, но красивые бедра. Круглые коленки. Розовые пятки прячутся в теплых полосатых гольфах. Незаметно любуюсь ей. Не сказать, что она невероятно красива. Такие черты лица можно встретить во многих лицах, но эти глаза меняют все.

- Помнишь, как мы познакомились? - спрашиваю, усердно стряхивая с терки оранжевую стружку. Теленок кивает и мимолетно поднимает взгляд на меня. - Я не смог пройти мимо твоих глаз, - с тонкой несмелой улыбкой смотрю на нее. Теленок краснеет, смутившись, и вдвое усерднее мнет тесто. Ее губы дрожат от улыбки. Через несколько минут поворачивается и говорит:

- Знаешь, мне кажется, что это не морковная стружка. Ты сделал ее из лета, - улыбаюсь шире и решительно достаю противень.

- Ты когда-нибудь ела лето? - ее глаза на секунду осветились счастьем, но почти сразу в них вернулось обычное осеннее выражение. "Я люблю осень, Февраль. Желто-красные листы, высохшие одинокие фонтаны, простуженное карканье ворон. Небо смотрит на меня, раскинувшись над головой и впитывает кислород моей души. Мы дышим душами, Февраль; души текут по нашему телу, чуткие, стойкие, трепетные. Мы выдыхаем их и именно осенью вдыхаем концентрат душ особенно жадно. Люблю осень за имбирное печенье и горячий кофе, за длинные шарфы и карманы пальто, в которых аппетитно шуршат разноцветные фантики. Когда осенняя меланхолия охватывает с головой, запираюсь дома, отключаю телефон и пересматриваю фотографии. В такие дни прошлое не тревожит. Понимает, что бесполезно. В такие дни мы со старушкой Ностальгией грустим вместе, только эта грусть хорошая. Нужно иногда оставаться наедине с собой". Говорит это, поедая лето. Ее пальцы измазаны в оранжевой начинке, губы пахнут морковью, хочется приблизиться и вдохнуть их аромат.

Теленок любит животных. Все кошки и собаки округи ее знают. Едва она во дворе - они у ее ног. Смотрят жалостливыми глазами, мурлычут и лают. Иногда ревную Теленка к ним. Понимаю, что глупо, а справиться с собой не могу. Теленок не ревнует. "Это раньше я считала, что мои друзья - только мои. Сейчас поняла: без доверия нет дружбы. Я знаю, что ты не оставишь меня, этого хватает. Иногда исцеляет не столько лекарство, сколько описание лечения. Уверенность в тебе придает мне сил" - улыбается. Чувствую себя полнейшим идиотом. Безответная ревность, что может быть глупее?

Среди питомцев у нее есть явный любимчик. Африка - черный кот со светло-зелеными глазами. От сытой жизни его пузо чуть ли не волочится по земле. Хотя я видел, как он ловил голубей и воробьев. Африка - прирожденный охотник, что постоянно доказывает. Он кусает и царапает мои ноги и руки, выпрыгивает из засады, выхватывает еду из рук и при этом с довольной мордой трется о Теленка, ложится перед ней на спину, подставляя мягкий живот. У них полное взаимопонимание. Утром он появляется на ее подоконнике и будит Теленка. Получает завтрак и караулит у подъезда. Провожает до университета и встречает. Доводит до дома, ужинает и ждет, пока она уснет, а потом уходит. Иногда мне хочется быть на месте Африки. И кот это явно знает.

Не знаю, когда во мне зародилось это чувство к Теленку. Кажется, что давно. Кажется, что я уже когда-то сидел в этой гостиной и смотрел на спящего Африку, смотрел на нее, полусонную и читающую сказки Кэрролла. В свои двадцать верит в трудяг-гномов, в тень Питера Пена, в огненных драконов и крохотных фей, верит в белогривого Пегаса и улыбчивого Чеширского кота, верит в цветок папоротника и черных кошек. На ее голове сидит сказочная птица с радужно-переливчатым хвостом и бирюзовой головкой. Она строит воздушные замки внутри себя, чтобы ветра наружности не обезобразили их. Воздушные замки нужны каждому Теленку. Когда молоко остывает, а шоколад остается только горький, они забираются в них и бегут за белым кроликом в цилиндре, прыгают по волнам с хохочущими русалками и поют со сверкающими жар-птицами. Воздушные замки - место, куда нет входа всякому. Хочу туда попасть. Но как сказать Теленку?

Поделиться: