- И тогда на землю прольется дождь. И все будут счастливы, и все будут любить друг друга.
- А ты сама видела дождь?
- Нет, никогда.
- А почему тогда говоришь так?
- Потому, что надо верить в сказки, но не воплощать их в жизнь. Люди научились любить и без дождя любви.
Холодно. Иду заваривать чай. Грею ладони о пышущие жаром бока. Улыбаюсь. За окном летают влажные листья. Спят серые тучи. Холодно осенью. Так и должно быть.

Дома тишина. Я хотела тишины. Не молчания, не одиночества. Именно тишины. Пью чай. Горячий. Обжигает горло, но пальцы такие же холодные. Они не согреваются ни при каких условиях. Поджав ноги, смотрю в окно. Слепой фонарь изучал мое лицо, я изучала его. Шевелились полуголые ветви ясеня. Они царапали бледное лицо луны. Сочувствую ей, на душе такие же царапины, кратеры ушедших мечтаний, застарелые, изредка ноющие шрамы.

Я люблю горячий крепкий чай. Переслащенный. Чтобы составить иллюзию бодрости, счастья. Отъела полшоколадки «Счастье». Счастливой себя не почувствовала. Почувствовала только тишину. Может, счастье в ней? В упаковке нашелся магнит. На нем надпись «Счастье – это держаться за руки у всех на виду». Фыркая, прилепляю его на холодильник и сажусь обратно. Счастье… Счастье не в этом. Счастье в нас. Я его не чувствую, но оно есть. Знаю. На подсознательном уровне.

Сегодня хотелось выбежать на проспект и, раскинув руки, прокричать: «Да обнимите же кто-нибудь меня!». Сдержалась. Слишком много отчаяния, боли, страха и слабости. И слишком холодно этой осенью.

Сегодня шла до дома одна. Захотела. Лань вызвалась проводить, но я отказалась. Не хотелось ничьего общества. Хотелось тишины. Шла по улицам, пряча ладони в карманах. Ветер ерошил волосы, путал их и срывал несуществующие слезы с ресниц. Не знаю почему, но хотелось плакать. Громко, со всхлипами, но в одиночестве, чтобы никого рядом, чтобы успокоилась сама, чтобы сама нашла нужные слова. Шла все быстрее, грозя сорваться на бег. Не позволяла себе. Это слабость. Не могу проявить слабости. Ни в коем случае. Мимо мелькали удивленные лица прохожих. Заставила себя замедлить шаг. Нужно оставаться спокойной.

Блеклое солнце закатилось за крыши домов. Оно уже не грело. Не грело меня. Мне хотелось найти того, кому я могла бы отдавать свое тепло, и, не находя его, отчаянно замерзала. И, казалось, вместе со мной замерзали серые тополя, вместе со мной замерзали черные лужи и только сизые голуби хладнокровно плескались в них, громко курлыкая.

Видела дворнягу, свернувшуюся в тугой клубок на обочине. Обычная рыжая дворняга спала рядом с оживленной автострадой. По спине ее хлестал ледяной сыроватый ветер. Но собака спала, уткнувшись черным носом в хвост. И эта собака напомнила мне меня. Я также закрылась от ветра будних дней, уткнулась носом в хвост, стараясь переждать бурю. Может, так и надо? Ждать, пока закончатся дожди и, наконец, проглянет выпуклое солнце?

Чай кончился. Воспоминания на сегодняшний день тоже. Но спать не хотелось. Опять бессмысленно лежать в холодной кровати, сжимая подушку в руках, прижимая ее к себе, стараясь согреть собственным теплом и, закрыв глаза, представлять, что это кто-то свой. Свой человек. Не обязательно похожий на тебя, просто родной. Но с утра открываю глаза и вижу только цветастый тканевый бок. Обидно. Обидно и грустно.

Но все же ложусь в кровать. Нужно соблюдать хотя бы видимость нормального, довольного жизнью человека. Лежу в темноте и тишине. Слышно, как тикают часы. За стеной скребется Живой. Мой сосед почти всегда улыбается и, наверное, никогда не спит. Днем у него играет музыка, вечером захлебывается в потоке слов телевизор, а ночами шуршат страницами-крыльями книги. А еще по праздникам у него собирается почти весь двор. Он шумный, улыбчивый, радостный – живой.



Я все чаще просыпаюсь на боку, прижавшись всем телом к подушке, накрывшись одеялом с головой. Спрятавшись от мира, от назойливого писка будильника, от громкого пробуждения Живого. Благодаря картонным стенам я слышу почти все его движения в небольшой, уютно обставленной квартирке. Слушаю почти сквозь сон. Слушаю и представляю, что когда-нибудь, если так сложится, то и в моей квартире с утра тоже будет такое движение. Когда-нибудь. Не при сегодняшней мне.

Горячий сладкий чай. Теперь с утра я пью только чай. Никакого кофе. Кофе бередит воспоминания. А воспоминания будят горечь. Кофе горький и без слез. Опять смотрю в окно. Утро удалило все файлы, созданные ночью. Утром все иначе. Ночью бродячие кошки протяжно воют, какое бы время года ни стояло. Утром они сидят на трубах, обернутых стекловатой, жмурятся на солнце и смотрят так, будто бы знают об этом мире то, чего не знаем мы, глупые люди. Возможно, так и есть. Возможно, кошки знают об этом всем гораздо больше, чем мы. Только отмалчиваются. И при таком раскладе я на стороне кошек.
Решительно смахнув волосы с плеч, осматриваю себя в зеркало. Без придирки, без желания поправить прическу или наложить макияж. Хочу просто увидеть искру в глазах. Нет. Глаза пусты. Уже давно не сваливаю эту пустоту на утро или осень. Теперь это мое нормальное состояние. Пустота. Я проваливаюсь в нее и пытаюсь ухватиться за тишину. И та протягивает мне свои ломкие пальцы. Но мои слишком замерзли. Не могут ухватиться. Холодно.

Выхожу на улицу. Скрипят качели, раскачиваемые ветром. Шуршат ветки. Квелая трава прижимается к земле. Люди куда-то спешат, заводят автомобили, а я стою посреди двора и наблюдаю все это. Будто бы никуда и не спешу. Мое время остановилось. Нет. Не так. Время течет. Время не принадлежит никому. Это я создала для себя безвременье и живу в нем. В вечном «дне сурка». Задрав голову, смотрю на небо. Оно тоже больное, нарывы-тучи ползут по нему, стараясь завладеть все большим пространством, закрыть солнце. Мне все равно. Не хочу смотреть на солнце. Солнце уходит каждый вечер, бросая меня в удушливые объятия ночи. Кто-то осторожно касается плеча. Оборачиваюсь. Живой.

- Куда спешишь? – спрашивает он, привычно улыбаясь. Зубы у него хорошие, крепкие, с широкими щелями между собой. С такими зубами нужно улыбаться. Мои губы подрагивают в ответ. Мы с Живым слишком разные.

- Спешу умереть. Нет. Исчезнуть, - он удивленно моргает, а затем улыбка возвращается. Медленно, будто бы по кадрам старого кинофильма.

- Ты не спеши с этим. Никогда не знаешь, когда из-за туч проглянет солнце, - неосознанно смотрю на небо. Не проглядывает. Поворачиваюсь к Живому, но его уже тут нет - река жизни подхватила и унесла своего любимца. Иду к остановке. Нужно дождаться Лань. Меняются люди, проезжают автомобили, хлещет ветер, ползут тени по мокрому от влаги асфальту, а я не меняю положения.

Жду. Даже не знаю, надо ли ждать счастья? Надо ли стремиться к нему, искать с азартом знаменитого героя Конан Дойля? Счастье в каждом из нас, просто вспыхивает в самые неожиданные моменты. Его нельзя найти или звать. Оно робкое. Придет само, когда поймет, что его, собственно, и не ждут.

Стою на бордюре, раскачиваюсь, с удовольствием вдыхаю сигаретный дым, хоть и не курю. Наверное, нравится именно запах табака. Подъезжает нужная маршрутка. Выскакивает Лань. Она щебечет что-то, размахивает руками, иногда ее голос срывается на слишком высокий. Я почти не слушаю. Больше молчу. Лань напоминает мне Живого. Чуть улыбаюсь этой мысли.

- Эй, Зебра, ты меня слышишь? – я запоздало поворачиваюсь к ней и недоуменно моргаю. Неужели, так глубоко ушла в свои мысли?

- Да, - осторожно отвечаю и снова перевожу взгляд на дорогу. Серый асфальт, темные лужи, серый асфальт, темные лужи, коричневые взъерошенные воробьи и снова серый асфальт.

- Я уже три раза вопрос повторила, проснись! – кивая, мол, проснулась давно и продолжаю молчать. – Зебра, ты кошмар для шпиона! – улыбаюсь и смотрю на нее. Возмущенная Лань обиженно пыхтит, ее серо-голубые глаза сверкают. Иногда она в гневе потряхивает головой, как самая настоящая лань. Между ними есть сходство. Определенно.

«Ты – зебра. Сначала я думала так из-за твоей полосатой юбки и тех каблуков, которые по звук напоминали копыта. Теперь понимаю, что ты с виду странная и жизнь в твоем понимании не просто черная полоса и малюсенькая белая, так еще и заканчивается задницей. Да и живешь ты не тут, не с нами, а в своей Африке». Я тогда только слушала и помешивала сахар в чае. Сейчас поняла. Да, я зебра. Самая настоящая. Только живу не в солнечной Африке, а в небольшом тусклом городе судьбы.

Мы доходим до развилки, прощаемся и идем разными путями. До следующей нашей встречи, в кафе недалеко от этого места, я буду пребывать в тумане. Буду смотреть на мир с закрытыми глазами и при этом успешно отвечать на вопросы преподавателя и спокойно говорить: «Мои дела? Хорошо». Я буду отвечать у доски и выкручиваться, если не знаю тему. Я буду существовать, но не жить, не запоминая настоящего, не преобразовывая его в потертые черно-белые снимки воспоминаний. Просто плыть по течению, изредка глядя в небо, когда сверху на меня польется сухая вода.

В середине дня иду в кафе. Там уже сидят Лань и Хомяк. Они о чем-то оживленно разговаривают, и Хомяк изо всех сил пытается отвязаться от нее. В очередной раз убеждаюсь, что терпеть Лань могу только я. Не могу сдержать улыбку. Сажусь за столик.

- Она еще и улыбается! – восклицает Лань. Хомяк улыбается в ответ и доедает пирожное. Она ходит с нами в кафе только потому, что ест на халяву. Понимаю. Иначе ходить куда-то с Ланью я бы тоже не согласилась.

- Мне лучше не улыбаться? – совершенно серьезно спрашиваю у обеих. Они заверяют, что улыбаться гораздо лучше, чем ходить с хмурым видом. «Я тебя боюсь иногда» - добавляет Лань. Я сама себя боюсь. Мы мирно занимаемся обедом, и меня в который раз уверяют, что мне лучше не худеть. «У тебя такое мягкое и теплое пузико!» - убеждает меня Лань, на что Хомяк качает головой. Качаю в ответ и смотрю в окно. Тучи плачут. А может и не тучи, как бы ни уверяли ученые. Может, это плачет небо, когда не может увидеть своих детей из-за шлака облаков? А мы, глупые, ропщем на куски ваты, прилепленные к бесконечности. А мы, глупые, не смотрим на небо, когда оно пытается обнять нас. А мы, глупые, не замечаем ничего, погруженные в свои заботы.

- Опять улетела от нас? Прием! Зоопарк вызывает Зебру! – весело щебечет Лань, дергая меня за плечо. Виновато улыбаюсь и пытаюсь вникнуть в разговор. Они не обижаются. Я надеюсь. Мы просто живем в разных мирах, находясь за одним столиком кафе. Они – в этом, а я – в своем, в мире легенд, где молнии пронзают прозрачных птиц, летящих над туманными лугами.



Сижу на лавочке рядом с рекой. Картонный стаканчик с кофе безнадежно пытается согреть пальцы. У воды ходят белые с серым чайки, перекликаются с теми, что парят в сизом с проседью небе. Ветер прохладный, свежий. Пахнет рекой и водорослями. Я люблю реку. Она огромная, воду не должны сдерживать каменные борта набережной. Река должна свободно лизать берега, должна хлопать влажными ладонями по гальке и песку, шептать что-то, касаясь желтоватых зарослей камыша. Здесь такого нет. Здесь река ненастоящая. Как и люди.

Когда-то я стремилась собрать вокруг себя как можно больше друзей, как можно больше людей, которые вроде бы и рады встрече со мной. Теперь отказалась от этого. Вовремя поняла, что настоящие друзья, как и настоящие люди, встречаются редко. Один на тысячу, если повезет. Делаю глоток. Обжигает горло. Хоть какие-то ощущения.

По набережной идет пара. Перед ними бежит рыжая собака. Девушка что-то говорит парню, и пес, спущенный с поводка, уже гоняет нерасторопных чаек. Птицы кричат, разевают желтые рты, но покорно делают вид, что сильно боятся светло-рыжего хищника, мчащегося на них с заливистым лаем. Улыбаюсь. Может, тоже завести собаку? Нет, рядом со мной все умирают.

Нехотя встав, медленно иду в сторону дома. Нужно возвращаться. Темнеет. Осень забирается под ворот. Завтра надену шарф. С ним спокойнее, теплее. Пытаюсь согреть пальцы в карманах, не получается. Что с осенью? Почему так холодно?

Во дворе Живой. Подтягивается на турнике. Никогда не могла подтянуться хоть раз. Пару секунд внимательно смотрю на него. Челюсти сжаты, глаза зажмурены, напряжен до предела, считает, проговаривая цифры одними губами. Короткий ежик темных волос торчит во все стороны, став колким от пота. Неожиданно Живой замирает и открывает один глаз. Детский жест. Карий глаз с интересом и улыбкой смотрит на меня. Открывается второй. Улыбка.

- А, это ты! – бодрое восклицание. – Дождь, заходи сегодня ко мне. Мне брат чаю турецкого принес. Вкусный аж жуть! – подмигнув, он еще раз подтянулся и спрыгнул на землю.

- Я подумаю, - уклончиво ответила и поправила сумку на плече. Живой меня пугал. За минуту он мог взять семь вещей и шесть из них уронить, при этом выпалив тысячу слов. Я за это время только рот раскрою. Не успел он ничего ответить, как с зарычавших небес хлынул дождь. Холодный с широкими упругими струями. Настоящий осенний дождь. Вжав голову в плечи, потрусила к подъезду. Живой бежал рядом и улыбался. Кажется, улыбка никогда не сходит с его лица. Интересно, а мышцы не сводит судорогой? Или привыкли уже?

- Ну, так придешь? – нетерпеливо спрашивает он, отряхиваясь от воды. Большой пес.

- А еще кто-нибудь будет? – разговора я точно не поддержу.

- Нас будет шестеро. Ты, я и стены, - рассмеялся своей шутке. Выжав рукав куртки, внимательно посмотрела на него.

- Нет, семеро. Я Грецию позову, - Живой на секунду замер, а потом с готовностью кивнул.

- И Хомяка тогда зови! Чем больше, тем лучше. Давно хотел познакомиться с ними, - заторможено моргаю и захожу в подъезд. Еще холоднее. Мелко подрагивая, не глядя на поднимающегося следом Живого, захожу в свою квартиру и запираюсь в ванной.

Полупрозрачные клубы пара поднимаются к потолку. Смотрю на них и вижу деревья с изящно завитыми ветвями, белых птиц, белых лис и толстого белого кота с глазами-кусочками мыла. Эта картина настолько поражает меня, что смотрю на кота с минуту, пока не моргаю. На краткое мгновение картинка искажается, и кота уже нет. Жаль, красивый был кот.

Звоню Греции, она же Лань. У Лани есть все, кроме денег, поэтому и Греция. Она что-то быстро говорит, срывается на рычание, когда забывает слова. Греция всегда куда-то спешит. В отличие от нас с Хомяком. Мы с Хомой самодостаточные домоседы. Едва разобрав в путанной речи Лани согласие, позвонила Хомяку. Последнюю разбудила, но так всегда. Хома говорила медленно, сонным хрипловатым голосом, но согласилась. Я бы дуивилась, если бы были на это силы. Повесив трубку, иду заваривать чай.

Есть не хочется. Совсем. Около недели мой рацион составляет в основном чай. Крепкий, горячий настолько, что оставляет ожоги и сладкий, четыре ложки с горкой. Он отвлекает меня от мыслей, очищает разум и на несколько минут все мое существо замирает, впитывая в себя чай, его аромат, пар. Он последнего покалывает ноздри. Дышу медленно, боясь спугнуть спокойствие, и снова смотрю в окно. Пытаюсь там что-то найти. Надежду? Счастье? Веру? Не все вместе, а что-то одно, за что можно уцепиться, чтобы начать жить. Чтобы начать чувствовать жизнь.

Вечер наступает мгновенно. В нашем тусклом городе судьбы всегда так. Утро занимается долго, будто бы кто-то раздувает угли за бесконечными грудами домов, вечер же обрушивается, как топор на плаху, перемешиваясь с осколками едва видимых звезд, чьих-то надежд, по улицам прогуливаются парочки. Каждый из них понимает, что счастливчик, каждый из них понимает, что ходит по осколкам чужих сердец, и что на следующий вечер ему может повезти чуть меньше. Перевожу взгляд на часы, заметив внизу у козырька подъезда Лань и идущего Хомяка. Вовремя.


- Дождь, - улыбается он, открывая дверь. Немного растрепанный, в длинной футболке, широких синих шортах, босой. Из-за моего плеча с интересом выглядывает Лань, - Привет, девчат, я…

- Живой, - коротко обрываю я и прохожу. – А это Греция и Хома, - Живой качает головой и разводит руками, а Лань тычет меня в бок. Вздыхаю и прохожу на кухню, оттуда доносился аромат чая с инжиром, я шла на него, как шли крысы за мелодией из старой сказки. Спустя несколько минут Живой умело разворачивает разговор, я сижу молча, разглядываю обои и пью чай.

Лань активно спорит с ним, хлопает ладонями по столу. Он сверкает глазами, говорит громко, убежденно, его клюквенные губы вдохновлено шевелятся, а на футболке дырка, прямо напротив сердца. Будто бы кто-то вырвал из нее кусок. С сердцем или без?

Даже Хома участвует в разговоре, конечно, не на стороне Греции. Я наблюдаю за ними. Такие настоящие. Пальцы покалывает от холода, хотя остальному телу жарко. Даже окна запотели. На крохотной кухоньке включен свет, за окном непроглядная тьма, передо мной чашка горячего чая, радом компания друзей, что еще нужно?

Отчего я чувствую себя в одиночестве? Отчего чувствую себя бездомной? Ведь дело не в наличии квартиры или просто своего угла, ты будешь продолжать чувствовать себя бездомной, пока не поймешь, что кто-то ждет тебя дома. Пока ты не поймешь, что желанна там, что там без тебя никак. До этого момента, прозрения, у тебя нет дома, есть место, где ты спишь, ешь, смотришь ленту новостей, но дома нет.

- Почему «дождь»? – спрашивает Хома, внимательно глядя на Живого. Тот удивленно моргает.

- Потому что вечно грустная, - пробормотал он. Взгляд его глаз устремился на меня, заставив отвернуться. Не могу выдержать этого взгляда, в нем столько сочувствия, столько желания помочь, что я не могу его вытерпеть.

- Я не грустная, - бормочу я, глядя на скатерть. И почему я кожей чувствую этот взгляд, обжигающий, как и чай? Лань с сарказмом кивает и переводит разговор на другую тему. Я благодарно вздыхаю и больше не вслушиваюсь в их голоса. Не хочу. Остаток вечера прошел всмятку. Они о чем-то разговаривали, смеялись, я пила чай и изредка посматривала на Живого. Когда бы я на него ни поглядывала, всегда натыкалась на ответный взгляд, из-за чего мне стало казаться, что он следит за мной. И от этого становилось не по себе.

Уже гораздо позже, когда луна сидела на ветках ясеня, свесив бледные ноги и помаргивая сослепу сыроватыми нездоровыми облаками, мы засобирались домой. Лань выскочила наружу первой, за ней неторопливо вышла Хома, они попрощались с Живым и пресекли любые попытки проводить их. Едва они спустились по лестнице, Живой повернулся ко мне.

- Дождь, - позвал он, обернувшись, не узнала его. Он не улыбался. Он не может не улыбаться! Внезапно мне захотелось забить ладонями по его груди, требуя улыбку. – Почему ты грустишь? - спокойный вкрадчивый голос человека, почему-то заботящегося обо мне. Я вскинула на него взгляд и тут же отвела его. Не могу смотреть ему в глаза.

- Я? Я не грущу, - всегда избегала вопросов о своем прошлом, спотыкаясь об него. Живой кивнул. Мы стояли в коридоре. По полу струился сквозняк. Казалось, что жизнь обходила нас двоих стороной. Замершие в середине узкого, как пенал, коридора, боящиеся смотреть друг другу в глаза, мы смотрели в разные стороны. Мое сердце гулко ударялось о ребра. – А ты улыбайся, Живой, улыбайся, прошу тебя, - Один из нас просто обязан улыбаться.



Я сидела на кровати, обняв подушку. Мерцал экран телевизора. Интересно, это правда, что столько людей страдает ежедневно? Если правда, то почему Господь не поможет им? А если он не в силах, то почему человечество не соберется и не поможет им? Хотя, нет, вот, собираются страны, оказывают поддержку. Дают еду, кров, но не улыбаются. А бедняги сидят с лицами несчастных жертв. Хоть кто-нибудь бы сел рядом, обнял бы за плечо, улыбнулся бы. Но нет. Денег дали, еды дали, и на этом ладно. Не понимаю. Может, конечно, беднягам и не надо никаких объятий, но, кому, скажите, кому не нужны объятия?! Ведь если видишь человека, который отрицает тепло, то он и нуждается в нем больше всех.

Сделала глоток чая. Нагрузила себя. За окном темно, качаются ветки. У меня тоже темно, покачивается парок над чашкой. Подушка уже прогрелась моим теплом и создает имитацию жизни в объятиях. Понимаю, что обманываю себя, но это слишком сладкая ложь. Снаружи поет ветер, стучит по стеклу дождь, плывут разваренные темные тучи. Батареи нагреты, горячая кружка, пальцы покраснели от ее жара, но мне все равно холодно. Наверное, дело не в погоде. Прячу подбородок в воротник свитера и прижимаюсь спиной к стене. За стеной сидит Живой. Если выключить телевизор, то можно будет услышать, как он стучит пальцами по клавиатуре, а если хорошенько прислушаться, то можно будет услышать биение его сердца. Но я не лезу к его сердцу. Мне важно, что там, за достаточно тонкой перегородкой, сидит кто-то теплый и улыбающийся. Живой.

Вечер и ночь проходят спутано. Телевизор, чай, подушка, холодное одеяло, горячая простыня, гудение батарей. Утро наступает, как всегда, медленно. Потягиваясь и поправляя объемные шаровары-облака. Его любопытный глаз заглядывает мне в окно и поражает яркостью неба. Такое бывает редко. Особенно, этой осенью. Подхожу к подоконнику и почти касаюсь носом стекла. Небо смеющееся, улицы вымыты, на черном асфальте желтеют листья, похожие на золотые монеты, сверкают ослепленные солнцем окна, воркует пара голубей на соседском кондиционере. Небольшой тусклый город судьбы бросил вызов осени, бросил вызов увяданию, старости и смерти. Оборачиваюсь на комнату. Даже она преобразилась в этих косых лживо-теплых лучах. Стопка книг разных цветов венчается огромным листом ватмана, на нем стоит стаканчик с фломастерами. В детстве я не умела рисовать. Больше любила раскраски, на большие и объемные картины у меня никогда не хватало фантазии. Мне нравилось раскрашивать черно-белые картинки, приносить в них жизнь. Может, и сейчас стоит сделать также?

Пью утренний чай и снова рассматриваю холодильник. «Счастье – это держаться за руки у всех на виду». Интересно, может чужая рука сможет согреть мою руку? Чужая – нет, а вот рука близкого человека – возможно. Одевшись, спустилась во двор. Привычная картина. Дети скакали по площадке, скатывались с горки и закапывали что-то в песочнице. Те, что постарше, заняли карусель и, глубокомысленно нарезая круги, что-то обсуждали. Старики грелись на солнце, в детстве мне казалось, что они работают на солнечных батареях. Мамаши на лавочках обсуждают последние сплетни. И Живой на турнике. Часто вижу его на турнике, подтягивается, пресс качает. Я бы ни в жизнь не смогла бы подтянуться. А он может, он может и не только это, он может улыбаться и подбадривать, даже когда его мир рушится. Когда его отец заболел, а я видела, какие у них крепкие отношения, он устроился на еще одну работу и поддерживал всю семью. За это уважаю и люблю его. Люблю, как человека, не как мужчину, если кому-то в голову закралась такая мысль.

- Дождь! – говорит Живой, и его ступни встречают землю. Он идет ко мне, знает, что сама я не подойду ни за что. Его лицо улыбается, и мне вспоминается это утреннее солнце за окном. – Суббота, утро, а ты на улице, - продолжает он и улыбается еще шире, находясь совсем рядом. Кто говорил, что об солнце можно обжечься, никогда не трогал Живого. Живой теплый, даже горячий, сильный, его кожа туго натянута на мышцы, как у орловского жеребца.

- Погода понравилась, - коротко ответила я и отвела взгляд от его лица. Он кивает. Быстрое радостное движение.

- Раз уж такая погода, то, может, прогуляемся? – неожиданно предлагает Живой. Я с секунду смотрю на него широко распахнутыми глазами, чуть выдыхаю, а потом киваю, борясь со смутным желанием сбежать назад в квартиру. Убежать, запереться и никого не пускать. Но не в этот раз. Пора научиться смотреть миру в глаза.

Мы шли по желтым и рубиновым аллеям в парке. В пруду плавали утки и один затесавшийся к ним грустный белый лебедь. Его изящная шея, красно-оранжевый клюв и крем крыльев никак не сочетался с серо-коричневой крякающей массой. Мне стало жаль его. Мы кидали птицам хлеб, но утки всегда приплывали быстрее. Жадные, кричащие, баламутящие воду. Лебедь же плавал медленнее, склонив голову, и искоса поглядывал на белые, быстро исчезающие кусочки. Сойдя с моста, я встала у самой воды и стала кидать хлеб, пытаясь попасть рядом с ним. Живой стоял рядом и прицельно отвлекал внимание уток. Лебедь сначала не верил в свое счастье, а потом стал есть, жадно, заглатывая куски, вытянув шею и хлопая крыльями. Я улыбнулась. Живой посмотрел на меня, его бровь шевельнулась, а по лицу пробежало что-то странное.

Мы сидели на набережной и пили кофе. Мимо текла река. На ее взмочаленной глади пыхтели небольшие суда. Проходили люди. Я прятала руку в кармане, грея другую о картонный стакан. Живой сидел совсем близко, я чувствовала боком его кожаную куртку, пахнущую осенью, частыми дождями и его одеколоном. Запах Живого мне нравился. Сильный, терпкий, мужской. Смотрю на реку.

Осенний город почти всегда выглядит болезненным. Такие вот радостно-золотые деньки встречаются редко. Гораздо чаще город кашляет выхлопами, чихает раздражающей моросью, хлопает зонтиками прохожих и вместе с ними приподнимает воротничок старого потертого пальто. Осенний город гриппует, любит поспать и поворчать на мельтешащих приезжих незапланированным дождем. Но я люблю осенний тусклый город судьбы, в нем есть что-то живое. Будто бы все эти переплетения серых улиц, эти темные лужи и молодящиеся деревья оживают, едва отведешь от них взгляд.

- Дождь, - зовет Живой, - как ты думаешь, почему мечты так редко сбываются? – его голос напряжен, видимо, давно задавал себе этот вопрос.

- В этом мире сбывают все мечты. Но, увы, сбываются они у кого-то еще, - вздыхаю я и прицельно отправляю стаканчик в мусорную корзину. Ошалевший от громкого звука голубь, шарахается, и возвращается с опаской, косясь на меня карим, круглым, как монетка, глазом.

Мы неторопливо разговаривали.


Городские дворы обычно живут своей жизнью, далекой от жизней шумных проспектов. В таких небольших двориках, запертых в клетке домов и кустов, творится собственная трагикомедия с уклоном в реальность. Там в мусорных баках гниют отходы, там дети играют в песочницах, там в подвалах справляют нужду пьяные, а на жестяных крышах гаражей устраивают свои свидания влюбленные, там у лавочек щебечут молодые мамаши, а на солнце греются старики, у которых медленно, но верно садятся батарейки. Обычными обитателями таких дворов становятся мальчишки лет семи-двенадцати, слоняющиеся за гаражами, пытающиеся пробраться на чердак, играющие в войну и строящие шалаши, и девочки примерно того же возраста, присоединяющиеся к ним, бездомные кошки с устало-хитрым взглядом, простодушные голуби и взбалмошные воробьи, устраивающие гомон под окнами часов в пять утра. Обычно у каждого такого двора есть свой бомж и своя бродячая собака, которых в других местах называют иначе, но оба эти представителя «дворянского» общества отзываются на все имена.

Двор под моим окном мало чем отличается от миллионов остальных. Там есть весь этот джентльменский набор, начиная от мамаш, заканчивая бомжом. И все же я неуютно чувствую себя в других дворах. Возможно, потому, что в моем сохранилось трепетное дыхание детства. В детстве даже крохотный двор казался огромным и неизведанным пространством, казалось, что в закутке между школой и домом можно найти огнедышащего дракона, старинный сундук с сокровищами, океан и много чего еще, ну и пару новых коньков. Сейчас же двор уменьшился в размерах, стал привычным, хоть и не лишился дуновения чуда.
Чудо – в подвале разродилась кошка. Три котенка, белые, как снег. Чудо – ясень под окном пожелтел, как всегда неожиданно. Чудо – летом снег, а, нет, это тополиный пух. Чудо – над балконом поселилась семья воробьев. Чудо – встретила первый зимний рассвет, нежный, барахтающийся в кутерьме туч. Чудо – слышать весной стук женских каблуков по асфальту. Каждодневные чудеса, «чудесность» которых не уменьшается год от года.

И одним из таких чудес стало появление Рыжей. Давно во дворе не было собак, и тут появилась она. Невысокая, чем-то смахивающая на лисицу. Острая морда, торчащие уши, хвост серпом и вежливый взгляд бродячей собаки. Рыжая – особа скромная, тихая, интеллигентная, как мне сначала казалось. Нет, такой она была с детьми. Едва на территорию школы ступила незнакомая женщина с коляской, как Рыжая подбежала к ней и стала лаять, охранять своих семилетних друзей-первоклашек. Я наблюдала за этим с легким удивлением. Минуту назад Рыжая спокойно лизала мне руку. А теперь лает и рычит. Наверное, любит только детей и подростков. Я ее понимаю, дети пахнут Богом. А бездомной собаке как раз нужен Бог, хотя бы в запахе.

Кто-то дернул меня за руку. Посмотрела вниз. Невысокая девочка с большими карими глазами, она потеребила шарф и стала торопливо, с гордостью, пояснять:

- Мы ее кормим, ухаживаем, она нас любит, - я улыбнулась. Не знала, что сказать. Пожевав губами, со всей возможной лаской ответила:

- Вы – молодцы, так и надо. Я рада, что вы ее любите, и она – вас, - девочка с серьезным видом кивнула и отошла. Ее одноклассники отгоняли Рыжую. А я подумала, что сама разучилась вот так дружить с животным. Собака им не принадлежит, может в любой момент уйти, а они ее кормят, дали имя – Жучка, учат командам, играют. И собака, находясь рядом с ними, светится от счастья. А по утрам ждет у ворот школы, радостно встречая каждого. Золотая собака – Рыжая.


Когда-то за гаражами, минуты две от моего подъезда, тоже жили собаки – Сэм, Белый и Казбек. Разные по размерам и окрасу, но неразлучные, как три мушкетера. Сэм – долговязый, рыжий, добрый и ласковый, радостный увалень, доверяющий каждому. Белый – среднего размера пес. Он появился первым в этом пристанище среди кустов сирени. Трехмесячный, побитый кем-то, скулящий и голодный, прячущийся под гаражом щенок. Он никому не доверял, выходил редко, а потом затерялся, чтобы вернутся летом. Подросший, похорошевший, но такой же пугливый. Мы с ним сдружились. Белый доверял мне, подставляя живот, беря еду с рук, глядя в лицо со всей истинно собачьей преданностью. И Казбек, появившийся последним. Небольшой, с терьера, черный с подпалом и эффектной бородкой. Казбек был свободолюбив, независим и очень себе на уме. Коричневые выпуклые глазки смотрели так, будто все знали, но не торопились выдавать тайн. Они были моим апрельско-августовским романом, а потом жизнь собрала их и повела дальше. Говорят, кого бы ты ни встретил, так нужно, так необходимо для вас обоих. Эти трое вдохнули в меня сострадания, но что я могла дать им? Только еду и любовь. И то и другое просто необходимо в жизни.


Осенние утра темные, кажется, что день не наступит никогда. Так и живешь в бесконечном ожидании солнца, и как только оно проглядывает из-за крыш домов, радуешься, а потом воспринимаешь его, как данность. All inclusive. «Все включено» в этом отеле жизни.

И в одно из таких утр я увидела смутный беловатый призрак пса. Серо-черный, скорее мраморный, дворовый пес неясного пола. Он, привстав на задние лапы, с сосредоточенностью профессионального бродяги обнюхивал мусорный бак. Ворона кричала на него, но пес не обращал внимания. Вороны, как и пустые мусорные баки – всего лишь часть его жизни, несущественные, но малость омрачающие ее. Пес обернулся и посмотрел на меня, глядя в себя. Я смотрела на него, и тоже глядела в себя. Желтые глаза блеснули в простуженном свете фонарей. Пес опустился на землю и подошел ко мне, его уши подрагивали, мраморная морда улыбалась. В этот момент я поняла, как он красив. Красив в своей беспородности, в своей худобе, простодушии, походке вразвалку. Он был красив, не как хороший кабель немецкой овчарки, он был красив, как беспородный пес, живущий где-нибудь под строительных вагончиком, знающим, где можно перехватить завтрак и почему нужно остерегаться людей в микроавтобусах, из которых пахнет страхом и собаками. Он был настолько реален, что казался нереальным, вышедшим из какого-то рассказа. Облизав мою ладонь, он позволил погладить себя по лобастой голове и, схватив за руку, захотел отвести куда-то.

- Ну, что ты, не кусайся! – Тепло сказала я, отбирая у него ремешок сумки.

- Почему мне нельзя кусаться? – спросил пес, усаживаясь передо мной и подметая холодный асфальт серым хвостом.

- Собаки не умеют разговаривать, - помотала головой я и отступила на шаг. Пес звонко чихнул и привстал на задние лапы.

- А люди не умеют слушать. Так почему мне нельзя кусаться? – Его голос звучал буднично, как звучит голос чуть уставшего мужчины средних лет. Я пожала плечами и неловко огляделась.

- Кусаться, значит, причинять боль, - также растерянно пробормотала и присела на корточки перед ним. – А причинять боль – плохо.

- Но мне же причиняли боль, почему я не могу ее причинить в ответ? – резонно поинтересовался мраморный пес и облизнул черный нос.

- Ну, знаешь. Тут все просто: на крик не ответить криком, упавшего не пнуть, над больным не смеяться. Вопросы этики, - Пес искривил губы в усмешке. Выглядело жутковато. Белые клыки поблескивали.

- Этика… Говоришь, как офисный работник, смешно даже. Это не «вопросы этики» это вопросы совести. Каждый определяет для себя эту самую совесть. И знаешь, что страшно? – Его глаза хищно сверкнули, и он продолжил, - Понять могут и сволочь, а вот тех, кто поступает по совести, в современном мире мало понимают, считают сумасшедшими. Разве не страшно? – Я сглотнула и отвела взгляд. Сама такой была. Пыталась судить по новой «информационной» религии. Вовремя поняла, что глупо. Когда снова посмотрела вниз, пса там уже не было. Он снова обнюхивал в бак и имел на лице обычное собачье выражение. Никаких странных улыбок. Мраморный пес.



Мне все еще безумно холодно. За окном льют дожди и осыпается последняя, почему-то коричневая, листва. Я все еще пью чай литрами, заедаю все это вареньем и думаю о лете. Вряд ли летом мои пальцы согреются, но и загадывать я тоже не хочу. Летом всего все меняется. Лето - лучшее время жизни. Летом смотришь по-другому на многие вещи. Летом у тебя нет денег, но это мало волнует. Летом даже твоя одежда пахнет солнцем, а шорты - тиной ближайшей речки. Летом самый уместный напиток - квас, который зимой кажется чужеродным. Лето - настоящая пора для изменений и решений. Потому что летом не одолевают сомнения, как во время других времен года. Вот только внутри меня все настолько заледенело, что снег может не сойти даже под нашим татарским солнцем, до которого ждать осталось так бесконечно долго.

Стала замечать, что Живой появляется в моей жизни все чаще. Он входит в нее, смело открыв дверь, снимает ботинки и тормошит меня, заставляя очнуться, открыть глаза и увидеть что-то вне собственного Я. Получается с трудом. Чаще всего он снова отходит в тень и ждет следующей встречи. И я замечаю, что тоже начинаю ждать ее. Его образ становится все четче, и я ловлю себя на мысли, что думаю о нем. И о Живом, и о его образе, о его привычках и вкусах, я представляю себе его лицо в той или иной ситуации и придумываю несуществующие диалоги между нами. Это моя нехорошая привычка: приписывать людям собственные фразы, а потом удивляться, что они ведут себя иначе. Люди чаще всего оказываются совсем не такими, какими мы их представляем.

Образ Живого преследует меня, и я начинаю его бояться. Избегаю его. Стараюсь пробежать двор, пока его нет. Стараюсь выходить на лестничную площадку, когда уверена, что он не дома или не поднимется сейчас на наш второй этаж. Советуюсь с городом судьбы, но и тот не может ничего ответить. Город судьбы болеет, он простужен, и у него болят горла-трубы, слезятся глаза и течет из носа. Город судьбы, как и любое живое существо, зациклено на себе. У города судьбы не слишком хорошая судьба.

Лань говорит, что я веду себя странно. На самом деле, просто страннее, чем обычно. Подозревает, что я влюбилась. "Потому никогда еще не видела тебя такой, Зебра", - объясняет она и нетерпеливо облизывает губы. Ей, конечно, очень хочется узнать о возможном предмете моей влюбленности. Но влюбляться мне не в кого. Влюбленность - это что-то теплое, нежное. А что-то теплое и нежное не сможет пробиться сквозь вечные снега и лед. Только поцарапается и сгинет. Потому что солнца там тоже нет.



Но сегодня... Сегодня мне жарко. Мы стояли в подъезде, и Живой звал меня на чай. Как всегда. А на моей кухне сидела Лань. Когда я пришла к ней, она тут же засуетилась, подскочила, усадила меня и стала что-то щебетать. А я сидела и гладила себя по руке, горячей и дрожащей. Под кожей, от кончиков пальцев до самой дальней точки моего тела, разливалось тепло. Живое и бурлящее энергией. И снег внутри меня начал таять. Что-то внутри сжималось и разжималось. И больно, и приятно, до сладости приятно.

- Вы поцеловались? Поцеловались? - жадно спрашивала Лань, подливая себе еще чаю. А я качала головой и все гладила себя по ладони. - А что тогда? - Казалось, Греция была ужасно озадачена. Я подняла голову и впервые посмотрела ей в глаза. Серо-голубые. А волосы у нее черные. Кожа бледная и в веснушках. Ух ты...

- Он взял меня за руку. Он такой теплый, - прошептала я, доверительно глядя на нее. - И шершавый чуть-чуть. Представляешь? - она протянула руку и погладила меня по голове.

- Бедная... - протянула Лань с жалостью. - Тебя пожалеть? - я вздохнула и откинулась на стул, глядя в окно, с обрезок ситцевого неба.

- Нет, не надо.

Белые призрачные птицы летели ровно. Молнии больше не пронзали их. Молний больше не было. А золотая собака... А золотая собака, оказывается, всегда была рядом с мраморной.

Поделиться: