Представьте на минуту, что вы преспокойно шли по школьному коридору, мечтая о парнишке из старшего класса, как вдруг вас внезапно огорошили новостью, что мир сошел с ума, шоколадные батончики запрещены, и да, в Россию вернулось крепостное право. Правда, веселенькая ситуация?
Именно эта, казалось бы, нереальная история и произошла со мной.
По нашей Руси-матушке прокатился шумный бунт. Люди действительно восстали, можете себе представить? Настоящая революция!
«Во всем виноваты налоги»
Вздор. Не было бы налогов, народ бы придрался к чему-нибудь еще.
Инфляции, кризис, снижение заработных плат, низкий уровень жизни, смешные, абсурдные законы – все это довольно давно начало выводить население из равновесия.
Общественное недовольство слишком долго копилось, потому резко возросшие налоги действительно стали последней каплей, и котел народного возмущения взорвался.
Правительство никогда не могло бы нравиться всем.
А люди всегда будут чем-то недовольны.
Было страшно засыпать, боясь, что наутро не проснешься. Было страшно выходить из дому. И дома тоже было страшно. Каждый из нас находился в постоянном ощущении паники. Сколько жертв пало от руки страшного политического переворота!Мой отец пропал без вести. Это было действительно ужасно. Даже сейчас, через полгода после всего этого кошмара, я все еще просыпалась в поту, а ухо порой все еще стреляло от пережитой когда-то контузии. Я не уставала благодарить Бога, что осталась жива.
Только все это закончилось не так, как когда-то хотелось бы. Россия просто проснулась однажды другой страной. Оппозиция, ставшая теперь во главу государства и обещавшая населению золотые горы, медленно сводила страну с ума. И с течением времени законы становились все более и более пугающими. Русские недоумевали.
Сначала новое правительство выселило всех эмигрантов, аргументируя это тем, что в России хорошо житься должно в первую очередь русским.
Самое страшное, что большинство «патриотичного» населения со страстью поддержало эту идею.
Потом велась страшная «очистка».
СМИ называли это выселением эмигрантов, а на деле это было убийством, притом довольно изощренным, любого лица нерусской национальности.
Прокатился шумок среди населения, но после прошедшей революции люди просто хотели покоя.
«Что я один могу сделать? Тем более, правительство говорит, что так нужно, что теперь наша жизнь станет лучше»
Власть имущие запретили продажу продуктов, содержащих пальмовое масло. Для здоровья, якобы, вредно. Забавно, да? В стране произошел бунт, государство пережило переворот и полную смену позиций, а новый президент просто подписал запрет на мой любимый шоколадный батончик «snickers».
И снова никаких реформ. Тишина, которую люди восприняли как долгожданный отдых от политических взрывов. Страна ведь буквально трещала по швам. Лишь немногие понимали, что это затишье перед бурей.
Прошло два месяца, и в нашей стране разрешили смертную казнь.
Сначала казнить можно было лишь убийц и насильников.
А потом, через время, убивать стали за любые формы преступлений, даже за самые мелкие.
Самым забавным в этой ситуации было, то, что народ охотно велся на речи выше стоящих. Мол, все это действительно полезно, страна расцветет при новом режиме.
Запретили пропаганду гомосексуализма.Точнее, так говорилось в СМИ.
На деле любого, уличенного в тесном контакте с лицом собственного пола, казнили без суда и следствия.
А народу было весело. Они были только рады понаблюдать за казнью.
«Мы избавились от влияния Запада, президент поднимает нас с колен!»
Надо сказать, что с криминальной хроникой в стране действительно был полный порядок.
Люди были рады, люди приняли новый режим.
Только вот они не понимали, что узаконить преступность – не значит избавиться от нее. Для них было главным, что рейтинги показывали стремительно возрастающий уровень благополучия в стране.
И народ на это повелся.
Люди вообщестранные. Они могут принять что угодно, даже каннибализм, если СМИ объяснит им парой заумных фраз, что это нормально, что это во благо, что это правильно.
«Убивать? Это же геи/нерусские! Это не убийство, это ради чистоты нации, это ради родины!»
Люди так жестоки, что готовы оправдывать убийство чем угодно, лишь бы потешить собственную извращенную душу. Естественно, народ получил такое правительство, которое заслуживает. Народ сам привел его к власти. Народ был доволен.
Законодательство также утвердило, что за оскорбление чувств верующих полагалась казнь.
Теперь церковь стала активнее наживаться на желающих быть ближе к Богу.
Рейтинги страны возросли, и никого не волновало, что за чертовщина происходила внутри государства.
И вот, дошла очередь до реформы образования.
Теперь мы ходили в уродливой школьной форме.
А из предметов остались лишь русский язык, ОБЖ, физкультураи история России.
На уроки английского был установлен запрет.
«И правильно, в детях нужно воспитывать патриотизм!»
Я перестала нормально спать. Ибо каждый новый день грозил стать первым днем запрета на что-нибудь, к чему я привыкла. Каждый день знаменовался чьей-нибудь смертью.
Шли месяцы, а я, как могла, пыталась войти в колею, пока государство не совершало никаких преобразований.
Даже мне позже удалось поверить, что правительство угомонилось, достигнув желаемых результатов, и прекратило создавать свои безумные законы.
Я старалась чаще гулять, почти перестав бояться, общаться со сверстниками, даже стала заглядываться на синеглазого парня из старшего класса. Я пыталась подтянуть единственные оставшиеся предметы, по которым грех не быть отличницей, и, в общем, вела спокойную жизнь, насколько в нынешних условиях это реально.
Но едва я смогла вздохнуть спокойно, как узнала, что мою подругу приговорили к казни.
Она стопроцентная лесбиянка. Рассказывая об этом маме, подруга надеялась, что та ее поддержит в нынешней обстановке, но мир отнюдь не так прост.
Женщина отпрянула от нее, словно от чумы, и передала собственную дочь в руки палачу.
Я стояла прямо там, где сносили головы стольким людям до нее, и где собирались забрать жизнь моей подруги теперь, и мои глаза застилала пелена слез.
Я кричала, срывая связки, требуя милосердия для нее, кричала о том, что все это неправильно, о чем-то еще, но, казалось, у меня началась агония, едва я услышала этот страшный звук, оборвавший ее жизнь, и навсегда убивший что-то в моей душе.
Я еще долго была там, на площади, когда остальные разбрелись, не обращая внимания на очередного близкого человека казненного преступника. Люди получили хлеба и зрелищ, люди разошлись, людям было плевать на чужое горе.
А я исступленно рыдала, молилась, и отпихивала от себя собственную мать, которая так усердно старалась меня увести.
Мы не так давно познакомились с ней. С той, которой больше не было. Мы едва стали друзьями, как ее просто забрали у меня. Убили. За то, что она была не такой, как мы. За то, что она была особенной.
Но кто же виноват, что в нашей стране «особенный» – всегда означало «прокаженный»?
Шли месяцы, я чувствовала себя ужасно, и единственное, что немного грело меня – симпатия к тому самому старшекласснику. Его звали Николаем. Недавно мы стали вместе посещать дополнительные курсы по истории нашей страны. Было довольно уютно с ним. Он стал единственным, кроме мамы, с кем я теперь улыбалась.
Я шла по серому коридору школы, не обращая внимания на призывно-патриотичные плакаты вокруг, и думала о грядущей контрольной работе, которую было просто необходимо написать на высший балл.
Столкнувшись с Колей и смущенно поздоровавшись, я, с пунцовыми щеками, думала теперь не только о предстоящей контрольной. Точнее, совсем не о ней.
И от Николая же я и узнала ошеломительную новость о том, что закрепощение крестьян, которое отменили вот уже полтора века назад, ныне снова вступило в силу.
А государство аргументировало это предстоящими изменениями в экономике и взлетом на рынке, так как в простое закрепощение они собирались внести свои новаторские идеи, идущие в ногу с нормами современности.
От привычного и знакомого нам из курсов по истории России крепостного права осталось только наличие полной зависимости «крестьянина» от «дворянина», в остальном же власти внесли свои безумные введения.
И люди, черт меня дери, приняли это.
«Россия цветет благодаря новому правительству. Это же не крепостничество, это экономический ход. В этом нет ничего ненормального. Да и что я один могу сделать? Государство так решило, люди поддержали, значит, в этом что-то есть»
Стражи порядка выслеживали каждого, в чьем роду были крестьяне, и по мере возможности «привязывали» их к тем, в чьих жилах текла благородная кровь.
Государство использовало все новые технологии, включая дорогостоящие тесты ДНК, чтобы отследить родословные каждого ныне живущего человека до самыхвосемнадцатых-девятнадцатых веков.
Тех, чья родословная буквально обрывалась на какой-либо прабабке, старались закрепощать или освобождать, основываясь исключительно на фамилиях.
Я, к примеру, Ирина Ковалева, и нам с матерью повезло быть «привязанными» к семье того самого Николая Павлова, который оказался «дворянином», и с которым мы вместе ходили на историю.
Ах да, забыла упомянуть, что романтические отношения между «дворянином» и его крепостным преследовались по закону и карались наравне с гомосексуализмом. Казнью.
Почему? Потому что негоже было голубым кровям спутываться с нами.
Возмущенный ропот общества был быстро подавлен правительством, которое использовало средства массовой информациив попытке доказать всем, что еще не принимало неверных решений.
Но что-то мне подсказывало, что первая капля в чашу народного терпения уже упала, и этого ничем нельзя было исправить.
Многие семьи распались потому, что оказались неравными слоями общества.
Народ был в замешательстве, но никто ничего не предпринимал.
«Видимо, так действительно нужно… для общего блага»
Что же касалось меня, так мое терпение готово было лопнуть с того самого дня, как лишили головы мою единственную подругу.
А теперь и меня окончательно лишили шанса добиться расположения Николая.
И свободы меня тоже лишили.
Сколько еще мне нужно было потерять, чтобы правительство остановило свою жестокую тиранию?
Сколько переворотов должна была претерпеть страна, чтобы достигнуть нормального состояния?
Неужели люди были действительно настолько слепы, что не видели происходящего?
Но люди принимали происходящее.
Потому что им слишком промыли мозг.
«Все становится лучше, все будет еще лучше, так действительно нужно, да и я не могу ничего сделать один»
Я не могла теперь смотреть телевизор, потому что с каждого канала на меня обрушивались потоки новостей о том, как все было прекрасно в нашей стране, о том, как люди довольны.
Видимо, я родилась не в том месте, и явно не с тем менталитетом, чтобы принимать такое.
«Дворяне» были вольны использовать нас так, как им хотелось, посему нас с мамой особо не напрягали. Если бы не природная доброта Павловых, мы бы моглиоказаться на месте семьи моей одноклассницы, которую теперь использовали в качестве личной прислуги.
Но Николай сразу сказал мне, вызвав этим у меня смущенную улыбку и предательские мурашки, что Павловы совершенно не собирались использовать нашу семью в личных целях, и что все это казалось ему дурным сном.
Дурной сон.
Как только началась революция, мне казалось, что я уснула, видела кошмар и не могла проснуться.
У меня было такое чувство, будто я так и не проснулась.
Зато у меня был один повод для радости: я стала проводить больше времени с Колей.
Была лишь одна проблема – нас обоих могли лишить жизни за это.
Знаете, я была словно в сказке, в какой-то извращенной сказке.
Запретная влюбленность в прекрасного принца.
Абсолютное помешательство, когда прекрасный принц впервые поцеловал меня.
Где же моя карета? Бал вот-вот начнется.
А на главной площади ежедневно умирали люди.
Зато в новостях все было прекрасно. В газетных киосках все пестрело заголовками:
«Рейтинги убийств в Российской Федерации стремительно падают!»
«Экономика страны резко возрастает!»
«Россия расцветает на глазах!»
«Наконец-то я могу не беспокоиться, отпуская своего ребенка гулять! Любящие родители одобряют новую политику министерства»
Наша страна была подобна прекрасному яблоку, спелому, будто налитому медом, выглядящему столь аппетитно, что рот наполнялся слюной.Но стоило разрезать его, взглянуть, что внутри, любой мог бы увидеть червя, разъедающего фрукт изнутри.
Только никто не желал смотреть внутрь. Всех устраивала оболочка. Волшебная, красивая, манящая оболочка.
А мой принц продолжал проводить со мной вечера тайком.
Мой принц меня обнимал, зная, что это могло в буквальном смысле обернуться летальным исходом.
А я чувствовала себя почти счастливо.
Почему именно моя первая любовь должна была стать такой запретной?
Но в такие моменты мне сразу вспоминалась моя лучшая подруга, которую обезглавили лишь за то, кем она являлась, и тогда мне становилось действительно страшно и неуютно.
Мне было всего шестнадцать лет, а я пережила такой мощный взрыв в истории страны, пережила исчезновение родного отца, казнь единственной подруги, и умудрилась влюбиться в человека, от которого в буквальном смысле зависела моя жизнь.
Я целовала на ночь маму и желала ей спокойной ночи, хоть и знала, что она все равно не уснет без снотворного. С тех пор, как прошла та самая революция, а отец пропал, мама не могла больше спать без страшных кошмаров и душераздирающих криков.
Мирное положение в стране сейчас для меня было страшнее военного.
Но я была подростком, и я была слишком влюблена. Каждый вечер я сбегала к нему, и каждая наша встреча сопровождалась страхом и паникой.
А правительство, между тем, запретило выезд из страны на сроки большие, чем полгода.
Народ начинал понимать, что это довольно сильно смахивало на закрывшиеся челюсти медвежьего капкана.
Аргумент «правительство так решило, значит, это правильно» понемногу терял свою убедительность.
А этим вечером казнили родного брата Николая. За то, что он дружил с крепостной. Не со своей, правда, но сути для правительства это не меняло.
Я впервые видела, как синие глаза Коли блестели от слез.
Я впервые видела его истерику.
Я понимала, насколько интимно то, что он дал волю чувствам при мне.
Я знала это чувство отчаяния. И ничего не говорила ему сегодня.
Я просто обнимала его, зная, что ничем не могла помочь.
И как же сильно щемило в моей груди.
Какая ненависть поднималась в моей душе к этому государству, забравшему столько близких у народа.
Какая ненависть клокотала во мне к этой псевдо гармонии в стране!
Правительство вешало нам лапшу на уши, позволяя народу верить в процветание, оно даже добилось повышения всех рейтингов, экономика стала развиваться бешеными темпами, не столь однобоко, как было при прежнем президенте. Страна стала производить собственные товары для импорта заграницу, опираясь не только на природные ресурсы, как это было раньше. Все усилия «крестьян» были брошены на производство техники, а «дворяне» должны были контролировать этот процесс. Россия больше не принимала иномарок.
Однако, манипулируя населением с помощью диаграмм, показывающих, как возрос уровень благополучия теперь, власти все туже и туже затягивали этот поводок, а теперь мы все были здесь, словно в ловушке, и с нами были вольны делать все, что угодно.
Власть имущие, видимо, забыли, что идеальное государство – это утопия, и то, что делают они – есть попытка угнаться за двумя зайцами.
Попытка заставить население страны кататься как сыр в масле, и попытка резко поднять страну перед другими государствами, поднять экономику и резко изменить всю политику, никак не были совместимы друг с другом в нашем случае.
Да только общество верило, что все станет лучше. Со временем.Общество верило, что страна шла к успеху.
И абсолютно не замечало, как кольцо границ этой страны стремительно сжималось вокруг него, не давая путей к отступлению.
Точнее, изо всех сил старалось не замечать.
Но, скажите мне на милость, о каком процветании могла идти речь, если в стране каждый день происходили узаконенные убийства?
А мы с Николаем были парочкой безумцев, желающих все изменить.
Но даже свободы слова нас лишили.

Была темная ночь, когда я увидела ее.
Она выглядела, как смерть.
Бледнокожая, со спутанными темными волосами, одетая в непонятные лохмотья, она говорила быстро и тихо:
- Вашу страну ждет погибель, если вы не возьмете происходящее в свои руки.
Я непонимающе бормотала в ответ слова о том, что это безумие, но женщина меня перебила, продолжая:
- Вы с Николаем способны изменить ход истории.Так возьмите и сделайте это.
Богом клянусь, не дав мне и рта раскрыть, она обернулась черным вороном и улетела.
Что сделать? Как сделать? Что все это значило?
Но я знала точно, что моя галлюцинация была права.
Что-то сделать было необходимо.
И, возможно, я бы согласилась на погибель этой прогнившей изнутри страны, но слишком многое для меня значила моя мать. Слишком многое значил и Николай. А еще я наивно верила, что мой папа жив. Я бы ни за что не позволилаэтим людям, столь важным для меня, кануть в лету, разбиться подобно китайской вазе, сваленной ребенком, и ради них я была готова прислушиваться к советам собственного воспаленного воображения.
И пусть я была наивным подростком, впервые влюбившимся, и не могла в силу возраста кричать о том, что это на века, но в данный момент Павлов действительно был важен для меня.
Господи, мне было очень страшно.
Я потеряла сознание.
На следующий день, проснувшись, я попыталась стряхнуть с себя остатки странного сна,а на площади как раз собирались казнить очередного «преступника».
Мы прибыли туда, когда уже собралось довольно много народу. Весь наш город был здесь.
Мы с Николаем, довольно долго обсуждая наши действия ранее, переглянулись и, кивнув друг другу, взялись за руки.
Каждый знал, что по законам нашего государства мы должны были находиться на расстоянии вытянутой руки друг от друга.
Каждый также знал, кем мы приходились друг другу, так как «дворяне» носили специальные головные уборы, чтобы их легче было узнавать.
А мы только крепче сцепили руки.
Сначала никто не заметил нас.
А мое сердце билось, словно барабан. Меня могли казнить прямо сейчас. И Колю тоже.
Но сегодняшняя казнь, которая должна была произойтина этой самой площади, действительно была для нас последней каплей. Нужно было что-то предпринимать.
В небе пролетел сокол. Я не могла поверить в это. Здесь никогда не летали эти птицы раньше. Им здесь совершенно не место.
Но я восприняла это как знак.
Вспотевшая ладонь так и норовила выскользнуть из руки Павлова, но я продолжала крепко ее сжимать.
Кто-то заметил нас.
Вот он, решающий миг.
Сейчас должно было свершиться правосудие.
Либо нас немедленно казнят, подчиняясь законам государства, либо произойдет то, на что мы оба безумно рассчитывали.
По толпе прокатился шумок, и, о чудо!
Парень с девушкой, стоящие рядом с нами, широко улыбнулись и взялись за руки, вполне осознавая, что их, как и нас, могли казнить прямо сейчас. Я не смогла сдержать улыбки. Если мне и было суждено умереть, то хотя бы не зря. Немало пар на площади повторило этот жест.Но кульбит мое сердце совершило, когда двапарня, стоящие напротив нас, робко переплели пальцы. Я возвела глаза к небу, зная, что моя подруга лучами солнца улыбалась мне оттуда.
Происходящее сильно было похоже на гигантский хоровод, потому что пары протягивали ладони одиночкам, а одиночки – парам, и вскоре не осталось никого, кто не держался бы за руки.Кроме палача, глаза которого разбегались сейчас, ибо он не мог одновременно казнить всех. Все понимали, что нашу толпу могут расстрелять, но никому это не было важно сейчас.
Я крепко сжимала руку Павлова, ощущая его тепло и понимая, что первый шаг к нашей общей цели сделан.
Послышался предупредительный выстрел, но никто из нас и не шевельнулся.
«Если мы умрем, то погибнем смертью героев, сражавшихся за свободу чувства, а не обывателями, которые всю жизнь прятались по углам»
Но наш своеобразный митинг разогнали, сделав еще несколько предупредительных выстрелов, а полиция, как могла, растаскивала нас. Даже приговоренного к казни сейчас отпустили.
Но сделанного не воротишь: мы запустили мощный механизм, и пути назад нет. Пусть теперь именно мы с Николаем были главной мишенью, оно того стоило.
Все знали, что нас пощадили лишь на первый раз. Но этого раза было достаточно.
Газетные заголовки, новости, срочные эфиры – все это говорило лишь о произошедшем на площади. Теперь вся страна знала об этом.
Нас пытались запугать, но на деле же они помогали нам.
Так, из новостей мы узнали, что в малых городах происходят крупные изменения, и что власти убрали многих наших «последователей», но идею ничем не убить.
Я искренне полагала, что люди верят правительству.
А оказалось, что каждый из них просто считал, что один в поле не воин.
Проходили дни, и с каждым днем все больше и больше народу устраивало митинги, а правительство не прекращало беспощадно убивать невиновных.
И в нашем городе происходили мятежи, теперь уже с нашим участием, и каждый день мы все рисковали жизнями, чтобы избавиться от той безумной власти, что сами на себя и на нашу страну навлекли.
Теперь нас не просто разгоняли, в нас попросту стреляли, пока мы не разбегались сами.
А, тем временем, из тех же новостей мы узнали, что наш клич достиг жителей столицы, которые не замедлили откликнуться.
Если уже и москвичи пошли на это, то можно было считать, чтовся страна объединена.
Вот оно, народное русское единство, которое так пропагандировало государство.
Довольно забавно вышло, учитывая, что «единство», навязываемое нам правительством, обернулось против него же.
Моя мать и родители Николая, как ни странно, занимали передние роли в мятежах, и абсолютно поддерживали нас.
Еще бы, ведь мама потеряла моего папу, а родители Коли – младшего сына.
Каждый из нас потерял нечто важное, и теперь мы просто боролись за то, чтобы не допустить иных потерь.
Народ, наконец, осознал, что загнал себя в угол, собственными усилиями выдвинув во главу государства робота-убийцу.
Люди теперь увидели злобного червя, пожирающего спелый плод изнутри.
И, таким образом, все это вылилось во вторую революцию, по масштабам, кажется, даже превышающую первую.
И именно мы с Колей, так ненавидящие все, что связано с чертовыми политическими бунтами, развязали ее.
Десятки лозунгов, мятежей, митингов, жертв, убийств, нападений… борьба за свободу чувства продолжалась. Народ стремился исправить собственную ошибку.
Как я говорила, люди слишком странные существа. Навлекая на себя беды, они порой не могут осознать это, пока все не станет слишком запущенным.
Спустя много месяцев и жертв, мы сделали это.
Государственная дума пала, наше чудовищное правительство было свергнуто.
К власти пришли те, кто действительно старался делать государство лучше, а не создавать видимость благополучия.
Крепостное право, вот уже второй раз в истории, было окончательно отменено.
Равно как и смертная казнь.
Зато они не стали менять экономику, посчитав эту реформу действительно правильной.
Свобода слова, свобода чувств, свобода вероисповедания, свобода каждого гражданина восторжествовала.
Моя мать выжила, хоть и теперь была вынуждена лежать дома, отдыхать и лечитьсяот нервного расстройства.
Но врачи утверждали, что это временно и должно пройти, ей даже выписали специальные лекарства.Многим из нас предстояло сидеть на успокоительных средствах теперь. Это не самое страшное, что могло произойти.
Кто-то вообще не пережил этот переворот.
Слишком многое мы потеряли.
А я все еще искренне верила, что однажды мой отец вернется домой, живой, и с той же улыбкой на лице скажет:
- Ириша, смотри, что я тебе принес! Иди, я обниму тебя, доченька!
Я знала точно, что он вернется, чуяла сердцем, что папа жив.
Также я знала, что моя подруга счастлива за меня там, на небесах.
В небе снова пролетел сокол, и на этот раз я смело улыбнулась, любуясь его прекрасным полетом.
Конечно, не все в нашей стране стало идеальным.
Маленькие заработные платы, некоторые проблемы с трудоустройством, да и многие другие политические проблемы. Но, как я и говорила раньше, идеальное государство – лишь утопия.
А сейчас люди просто ценили вновь обретенную свободу.
Я снова могла изучать в школе те предметы, которые мне интересны.Могла выходить из дому и не бояться, что меня казнят за шаг в неверную сторону.
Я знала, что могу обнять и поцеловать человека, который мне нравился, не переживая за наши жизни.
И теперь, когда после уроков в школе меня встретил Николай, с радостным видом достал шоколадный батончик «snickers» и протянул его мне, я была действительно счастлива.
И, пользуясь столь драгоценной свободой, я заключила его в объятия.
Ради этого действительно стоило бороться.

Поделиться: