Я даже не помню точно всех тех обстоятельств, когда познакомился с ней. Помню лишь, что был в очередном увольнении, которое снова-таки выбила мне моя мать, позвонив "бате", то есть командиру взвода. Я сто раз просил мать, чтобы она этого не делала и не позорила меня перед остальными пацанами. Но мать отмахнулась от моих просьб, как от назойливой мухи, и снова слёзно вымолила у "бати" увольняху - дескать, она проездом в нашем городе и хочет пообщаться с единственным сыном, повидать кровиночку. "Батя" вздохнул, задумчиво пошевелил густыми, сросшимися на переносице бровями, и - вуаля! - моя фамилия вновь оказалась в списке счастливчиков.
Но идти мне было некуда, поэтому день, проведённый без муштры и привычного расписания скорее вызывал недоумение, нежели радость. Мать, конечно же, и не собиралась приезжать из другого города. Она просто в очередной раз солгала, надеясь, что выходной на воле окажется для меня лучшим времяпровождением, чем созерцание надоевших стен казармы.
Делать было нечего. Погода тоже не удалась - моросил мелкий дождь, хотя на улице было совсем не холодно. Я вышел через КПП, показав заветную увольняху, и, подняв воротник, шагнул в дождь.
Перво-наперво зашёл в здание Главпочтампа и заказал телефонный разговор с матерью. Мать сообщила о том, что на моей банковской карте ждёт перевод от неё и посоветовала хорошо отдохнуть. Я поблагодарил её и пошёл в банкомат. Мой карман приятно "потяжелел", но ощущение бесполезности дня никуда не делось.
Девчонки у меня тогда не было, а Илюху, с которым мы на двоих снимали комнату в панельной девятиэтажке неподалёку, в увольнение не отпустили.
И я направился в наше съёмное жилище, куда мы, бывало, приводили случайных девчонок и случайных друзей. Хозяйка, тучная старуха с нелепыми фиолетовыми буклями на голове, трепалась по телефону в передней. Не прерывая беседы, она кивнула мне в знак приветствия, когда я направился в свою комнату.
Для начала я пересмотрел все передачи по телеку. Это была своеобразная месть казарменным порядкам - нам, курсантам, разрешалось смотреть только вечерний выпуск новостей. Я упивался глупым американским фильмом. Затем - скучным хит-парадом и передачей о жизни звёзд. Курил, открыв форточку. Спал днём. Жарил картошку на старой чугунной сковороде без ручки. Нашёл в шкафу недопитую бутылку водки - помнится, Илюха выствлялся на свой день рождения. Пить в одиночку было тошно, но звать было некого. Проведя почти пять лет в чужом городе, я так и не стал его частью, не обзавёлся толпой друзей и поклонниц.
Я любил книги Кастанеды и красивых девочек, с которыми бывало весело. Веселье обычно длилось одну ночь - жизнь мотылька-однодневки. Я любил шум этого города и свет ночных огней, любил суету, бурлящую вокруг. Но любил я всё это как бы издалека. Я был одиночкой, Воином Света. Так было написано в книгах Кастанеды, и я старался соответствовать.
Я прислонил пустую сковородку к подоконнику и чокался с ней, глядя на своё размытое отражение. Вообще, насчёт сковородки - это была Илюхина идея. Когда чокаешься со сковородкой, кажется, что ты пьёшь не один, а с невидимым собеседником. Я чокался с ней четыре раза. Четыре раза по сто грамм. К вечеру я был хорош - что и говорить! Но одиночество немного отпустило.
А потом у меня закончились все сигареты, и я, накинув на плечи потёртую кожанку, отправился в ближайший киоск. В чём был - в домашних спортивках и шлёпках на босу ногу. Конечно, если бы я знал, что встречу её, то оделся бы куда лучше.
Но я ещё не знал этого. Я шёл и разглядывал свечки розоватых соцветий, венчающих грустные каштаны. Пассажироов проезжаеющего трамвая, которые казались мне глупыми рыбами за стеклом аквариума. Фонари, мягко рассеивающие радужный свет сквозь пыльцу стихающего, едва моросящего дождя.
Я попросил пачку "Честера", и, сунув мятую купюру в окошко киоска, отошёл, закуривая на ходу.
Навстречу, по узкой линии тротуара, шла она. Одного со мной роста, худощавая и темноволосая. Острые плечи, делавшие её силуэт нервным. Длинные ноги в потёртых джинсах-"клешах". Стрижка-"каре", придававшая ей необъяснимый шарм, как и алая помада на мягких губах. Она не была классически красива, скорее - экзотична. Девчонка с окраины, полная противоположность белокурым разряженным городским "кисам". Она шла, по-мальчишески подёргивая плечами, скользя по окружающему миру спокойным, чуть равнодушным взглядом тёмных глаз. Незнакомка была без зонта, как и я. Как и я, она курила на ходу, попирая правила хорошего тона.
И я шагнул ей навстречу, преградив путь, и сказал:
- Привет!
Да уж, пьян я, видимо, был преизрядно.
Она ответила:
- Привет!
Выглядела она скорее удивлённо, чем испуганно, что сразу мне понравилось.
- Мы знакомы?
- Нет, но это легко исправить. Пойдём гулять.
Я взял её за руку, ожидая чего угодно: крика, брани, отчаянного сопротивления. Но она просто пошла рядом, за что понравилась мне ещё больше. Я назвал своё имя, она сказала, что её зовут Маргарита. Я сделал ей неловкий комплимент, сказав, что у неё красивое имя. Она задумалась:
- Когда мне исполнилось шестнадцать, я хотела сменить имя. Мечтала, чтобы меня звали Мариной.
Я отчаянно замотал головой, а она отчаянно расхохоталась. Я откровенно пялился на неё: на милые ямочки на щеках и блестящие чёрные волосы, на аккуратный, чуть вздёрнутый носик, на худые поцарапанные кисти рук с неожиданно профессиональным маникюром. Я забыл про Кастанеду и Воина Света и неожиданно раскрылся перед ней, рассказывая о своей однообразной жизни, о матери и пьющем отце, о "бате" и Илюхе. Она слушала, а её глаза казались бездонным омутом, водоворотом, в который меня, глупого и пьяного затягивало, неумолимо влекло и не давало никаких шансов на отступление.
Я предложил ей гулять всю ночь, но она мягко покачала головой:
- Мама будет волноваться.
Она жила с мамой в соседнем районе. Я проводил её туда, как был - в шлёпках на босу ногу и мятых спортивных штанах, за пятнадцать минут до полуночи. Я позволил себе на прощанье коснуться губами её прохладной щеки. И она меня не оттолкнула.
Я шёл домой вдоль серебристой трамвайной линии, и впервые этот город казался мне близким.
- Она привыкает к тебе, будь осторожен! - как-то сказал мне Илюха. Я послал его к чёрту. Не грубо, по-дружески. Он покачал головой и пошёл в ванную стирать носки.
Откуда он мог знать, что скорее я привыкаю к ней? Я с нетерпением ждал выходных, и уже сам звонил матери с просьбой похлопотать за меня. Я вылетал за территорию военного института со скоростью пули из снайперской винтовки.
Однажды "батя" сказал, что в увольнение пойдут только те, кто будкт подстрижен вовремя, до 10 часов субботнего утра. Очередное глупое распоряжение начальства. Я ненавидел стричься в части, потому что стригли там неумело - в роли парикмахеров выступали такие же курсанты, как и я. Но я сделал всё, чтобы успеть, даже сунул двадцатку для ускорения процесса. Ведь она ждала меня, а до заветной встречи оставалось лишь полчаса.
И я явился, ощипанный старой заедавшей машинкой, словно нелепый птенец. И она снова смеялась, и я смеялся вместе с ней, подставляя свою стриженую голову под её ладонь.
Тогда я не понимал, что она уже любит меня. Я был молод и глуп. Я хотел делать карьеру и жить, подобно Воину Света. До распределения оставалось всего два месяца - в начале июля я должен был уезжать.
- Ты всё время проводишь с ней! - жаловался мне Илюха, гремя чашками в раковине.
- А как же наши дружеские вечерние посиделки, дискотеки, весёлые студентки?
- Кто бы говорил! У тебя каждый выходной новая девочка!
- В том-то и дело, что у меня - новая, а у тебя - одна. Ты что, жениться надумал? Завис ты, парень, завис...
Повторюсь, я был молод и глуп. И просто не понимал, что мой друг мне банально завидует. Откуда мог знать Илюха, что я её пометил, что она моя? Что она отмечена моей кровью, подписана, как пресловутая сделка с дьяволом?
Однажды, когда комната была полностью в моём распоряжении, я пригласил её зайти. Я надеялся владеть ею безраздельно, и физическое обладание было желанным. Кажется, она это тоже почувствовала, робко переступив порог моего скромного жилища.
Мы дурачились на моей старой пружинной кровати под включенный телевизор, когда я, отвлекая Маграриту долгим влажным поцелуем, попытался расстегнуть её снежно-белую шёлковую блузу. Она замерла, словно испуганный зверёк, и я послушно опустил руки.
- Я... я просто не готова сейчас.
- Почему? Мы же давно вместе. Нам хорошо вдвоём.
- Мы... пока вместе. Ты сам говорил, что тебе скоро уезжать.
Я хотел было упрекнуть её в рассчётливости, в том, что она не доверяет мне, не воспринимает меня всерьёз. Она лежала на кровати навзничь, придавленная моим весом, и её чёрные волосы составляли контраст с белой простыней. И тут случился конфуз - из тех, которого я стеснялся всю жизнь. Капля крови из моего носа шлёпнулась прямо на её белую блузку.
- Чёрт! Проклятое давление!
Я скатился с неё, заметавшись по комнате в поисках носового платка. Она сидела на кровати, и алое пятно на её груди напоминало рану от пули. Прямо в сердце, в её бесчувственное к моим страданиям сердце.
- Надо застирать твою одежду, - сказал я.
Она молча начала расстёгивать мелкие перламутровые пуговки. Затем расхохоталась, запрокинув голову и обнажая безупречно белую шею:
- Знаешь, ты меня пометил! Я твоя, как ты и хотел.
И я засмеялся в ответ, завороженный её чистым смехом.
А потом, пока её блузка сохла у меня на балконе, мы сидели вдвоём, под кусачим одеялом, тискаясь, словно малолетки в тёмном подъезде. Наши обнажённые тела, соприкасаясь, вызывали разряд, отдававшийся жгучей болью оттого, что она так и не стала моей полностью.
- Тебе надо развеяться с другой «кисой»! - как-то посоветовал мне Илюха. Мы с ним пошли в городской парк, потому что Маргарита уехала на выходные в деревню вместе со своей матерью. Мне казалось, что день сразу потускнел, став серым и безрадостным. Я впервые испугался, поняв, насколько сильно я зависим. Я не хотел жениться, во мне жило неосознанное стремление к свободе. И в то же время я понимал, что все мои мысли витают вокруг неё, что без неё я - ничто. И я испугался ещё больше, решив, что пора ослаблять связи. Воин Света должен преодолевать свой путь в одиночестве. Так было написано в книгах Кастанеды, и я хотел соответствовать, потому что был молод и глуп.
Мы быстро подцепили подходящих девочек. Илюхе досталась невысокая пухленькая блондинка, а мне - яркая рыжая красотка с острыми коленками и веснушчатым личиком. Девица щебетала без умолку, а я был мрачен и заказывал много выпивки. А потом мы с ней оказались в моей постели, так как Илюха пошёл ночевать к своей новой подружке, любезно предоставив мне комнату в личное распоряжение.
Рыжая хотела остаться до утра, но я вызвал ночное такси, отправив её восвояси. Я долго курил, так долго и много, что хозяйка начала барабанить в мою дверь, требуя, чтобы я немедленно открыл форточку и отправлялся курить во двор.
- Почему же Мастер скучает без своей Маргариты? – спросил меня Илюха на выпускном вечере. Возле Илюхи, цепко ухватившись за его локоть, стояла та самая пухлая блондинка из парка, кажется, её звали Света. Тогда я ещё не знал, что эта разряженная глупая «киса» уже в положении, и мой друг совсем скоро женится на ней и заберёт с собой в другой город.
Я пожал плечами:
- Она не смогла прийти.
Я нагло врал, потому что не пригласил её. И теперь, гуляя среди счастливых выпускников, облачённых в парадную форму института, и их весёлых и ярких подруг, я чувствовал себя безмерно одиноким. Праздничный салют расцветал над моей головой диковинными созвездиями, подчёркивая неуместное одиночество в толпе.
Я набрал её номер, уже находясь в маленьком военном городке под Новомосковском.
- Привет, - я больше не мог выносить этой пытки без неё.
- Привет. Как ты, хорошо ли устроился? – самые важные разговоры всегда начинаются с довольно обыденных вопросов.
Мы немного поболтали о всякой чепухе, и лишь перед тем, как повесить трубку, она сказала:
- Знаешь, а я… я тебя люблю, в общем.
Я задохнулся от осознания своей глупости, от того, что не смог вовремя разгадать причины её неподатливости. От того, что мог бы остаться в её городе – «батя» предлагал мне такой вариант. Но я выбрал свой путь, отдельный от её, путь Воина Света, который должен быть сильным и независимым.
- Почему же ты… ты не говорила этого раньше?
- А что бы изменилось? Ты же всегда говорил, что хотел свободы. Я не могла связывать твои крылья.
Помнится, я пошёл в ближайший кабак, и напился так сильно, как только мог. А потом забылся тяжёлым сном в своей офицерской каморке, чуть не опоздав на утреннее построение.
Я честно пытался забыть её, но у меня отчаянно не получалось. У меня были девушки: красивые и не очень, добрые и злые, милые и дерзкие. Но у меня не было её.
И я сорвался, пригласив её к себе летом, через год после всех событий. Она неожиданно легко согласилась. И на следующий день, в воскресенье, я встречал её на автовокзале. Она ничуть не изменилась – только в тёмных глазах поселилась какая-то тихая печаль. Я подхватил одной рукой её лёгкую спортивную сумку, а другой сжал её прохладную узкую ладонь.
Это была неделя моего счастья. Неделя отпуска, проведённого с ней. Она принадлежала мне вся, без остатка, и я упивался тем, что владел её телом и её душой. Мы ходили на небольшой песчаный пляж, в маленькое кафе неподалёку. Мы сидели на огромном стволе поваленного дерева и говорили, говорили, говорили…
И словно невидимые цепи с лязгающим звоном спадали с моей души.
А потом, когда до её отъезда оставался лишь день, я предложил ей остаться.
Она посмотрела на меня своими тёмными глазами:
- В качестве кого? Кто я для тебя?
И я не смог. Не смог словами выразить то, что давно было очевидно. Мою любовь к ней. И я снова отпустил её – меня подталкивала та осознанная необходимость, которая у людей именуется «свободой». Мне было двадцать четыре года, и я был непроходимо глуп.
Я давно женат. Взял хорошую девушку с ребёнком, после того, как после очередной медкомиссии узнал, что своих детей у меня может не быть. Воины Света должны помогать тем, кто в этом нуждается. Мы ладим, неплохо, в общем-то, живём с женой и сыном. Просто не хватает какого-то нерва, надрыва. Такого, знаете ли, как в песнях Высоцкого. Хотя я склонен полагать, что в моём зрелом возрасте это – лишнее.
Маргарита пишет мне письма – старомодные бумажные письма в белых конвертах с разноцветными марками. А я пишу ей. За эти годы писем накопилось много, так, что мне пришлось выделить для них отдельный ящичек в шифоньере. Разумеется, я всегда закрываю его на ключ. Не стоит будоражить других своим прошлым.
Однажды она прислала мне фотографию. Моя Маргарита счастливо улыбалась рядом с каким-то высоким симпатичным парнем. Это было свадебное фото, и оно было замечательным, если не брать во внимание затаённую грусть в её антрацитовых глазах.
Я держал фото в ладони, поглаживая своим большим пальцем её тёмные волосы. Я прощался с ней, и прощался с собой – тем, молодым и глупым.
- Будь счастлива, королева Марго!
А её мужу я, помнится, говорил что-то вроде:
- Повезло же тебе, парень! Так повезло, что я тебе завидую. Береги её, просто береги…
Кажется, при этом я курил.
Курил так долго и много, что жена начала барабанить в дверь моей комнаты, требуя, чтобы я немедленно открыл форточку или же отправлялся курить во двор.

Поделиться: