Каждый вечер день покрывал свои плечи одним и тем же красным фраком. Одевал и удалялся, медленно ступая за горизонт. Бывало, я хотел окликнуть его: «Эй, постой, куда ты собрался?». Но слова липли к пересохшему горлу, так и оставаясь гроздьями висеть на его отвесных стенах. Да и не было в этом никакого смысла, ведь он всё равно бы не ответил мне – слишком далеки мы были тогда друг от друга. И я думал. Думал о его одеждах, то ли цвета коралл, то ли киновари, а быть может и вовсе граната. Зачем он укутался в них? «Это траурный сюртук. – Вспыхивало в моей голове. – Это пролитая кровь». И грустно мне становилось тогда, и печаль принималась целовать мои бледные щёки. Смерть, неустанный жнец, трудится, не покидая пашни. И день идёт оплакивать колосья, прильнувшие к земле всем своим стройным телом. Идёт смотреть, как лысеет чёрная голова, лишившаяся своей золотой шевелюры. А порой бывало иначе. «Это однозначно карнавальный редингот! - Озаряло меня. – Такой красивый и праздничный, с золотыми пуговицами!». И в такие моменты улыбка разукрашивала моё лицо и в тоненькие щёлочки век блестели счастливые глаза. Ведь и жизнь, неустанный сеятель, не опуская рук, брызжет семенами из своей плетёной корзины на тело заботливо мягкой почвы. И я предавался веселью, представляя, как вожу хоровод вместе с молодыми ростками, сияющими зеленью новой жизни. Все эти картины, то тёмные и трагичные, то яркие и радостные, я рисовал себе сам лишь для того, что бы заглушить голос, скребущийся откуда-то изнутри. То ли из области сердца, то ли ниже пупка. «Глупый – говорил он мне. – Он так вырядился, потому, что идёт к ней». И тогда я изо всех сил зажимал уши ладонями, зная, впрочем, что это не поможет. Зажимал и слёзы катились у меня из глаз. Не слёзы живительных весенних ручейков, а капли Мёртвого моря. Вот он подкрадывается к ней со спины и нежно закрывает своими ладонями её глаза. «Кто это?» - шепчет он ей на ушко и заползает пальцами ветра в её вьющиеся лозою волосы. Она улыбается и поворачивается к нему. Он целует её, а она смеётся. И смех этот вороньим граем долетает до моего слуха и острыми когтями царапает мокрое лицо. Встав на голову, она щекочет его пузо пальцами своих ног. Когда-то их целовал я, теперь их целует он. Она, взявши его под руку, гуляет по улицам древнего Мачу-Пикчу и поёт ему свои песни, а он аккомпанирует ей – шелестом листьев, шумом накатывающих и отступающих волн, свирелью крутящегося в вихревом потоке песка… Если к монотонному тиканью часов быстро привыкаешь и более не воспринимаешь его, то мысли эти и голос этот не замечать было не возможно. Они представали всё в новых красках и с новыми интонациями, водя своими кистями то так, то эдак, опорожняя акварельные тюбики то полностью, то наполовину, распевая при этом на разные лады их имена, имена влюблённых. И даже молодые вожди старых революций с сотнями штыков здесь ничего не могли поделать. Своими мощными ногами и твёрдой поступью они вступали в эти краски и дальше разносили их по всему моему телу кирзовыми сапожищами сорок пятого размера. Они не уменьшали мою раковую опухоль, они плодили её. И так, провожая этого деловитого франта в красном фраке, сидел и думал, не находя себе места, иногда задыхаясь, иногда истерически смеясь. Вот уже встают первые трудяги, не успев лечь. Слесари и врачи, учителя и инженеры, грузчики и повара. Они, своими мозолистыми руками, дружно хватали за подол одеяла ночи и стаскивали его себе под кровать. В эти минуты я всегда с напряжением и диким волнением вперевал свои уставшие и красные глаза, подобные тлеющим углям, в небо. Под одеялом, потягиваясь и зевая, лежал тот самый день, которому я давече смотрел в след, то ли с ненавистью, то ли просто с отчаянием. Его красный фрак был куда-то убран и он представал взору в чём мать родила. Но вовсе не это заботило меня тогда. Я оглядывался по сторонам, на Север и на Юг, на Восток и Запад, то поднимал голову вверх, то метал её вниз. Я ничего не оставлял без внимания. Вдруг она куда-то успела спрятаться. Но её не было нигде. В постели лежал только он и лениво вставая, натягивал свои белые и мятые портки. И только просидев ещё с получаса, я успокаивался, убедившись в том, что она уже ни откуда не выскачет и не покрадётся домой, желая остаться незамеченной. Тогда я укрывался пледом, занавешивал глаза и с еле заметной улыбкой погружался в пучину сна. Во сне я подходил к ней сзади, обнимал за плечи и опускал свой нос в её волосы. И вот уже мне она пела свои песни и вот уже меня держала под руку. А огненный шар безучастно катился по небу, томясь в ожидании своей очереди прыгнуть в красные брючины с лампасами и уйти за горизонт.


Поделиться: