Бродяга

- Оставьте меня в покое, - верёвка впилась в запястья, больше всего хотелось выпить стакан воды, большой прозрачный стакан с голубой влагой, в которой застыли отблески солнца. - Я же ничего вам не сделал.

В ответ раз за разом одно:
- Ты обязательно получишь покой.

У меня отобрали всё, даже мелки, которые лежали в кармане плаща, даже стеклянный шарик, который я нёс в подарок Эмме. Остались лишь жёлтые частицы мела под ногтями, а вокруг наваливалась душная бесцветность, до боли в глазах, до удушья. Сколько я уже здесь? Сутки, месяц?

Я подвинулся ближе к стене, стараясь нарисовать солнце остатками мела, но пальцы скользили впустую, не оставляя следа.

Зимний бог

Я нашёл раздавленную чьей-то ногой коробку мела. Мне и так не нравился этот город, скрытный и неприветливый, внушающий чувство тревоги однообразным цветом стен, некрашеными заборами, запахом капусты и грязных половых тряпок из подворотни. Или это моё ощущение опасности так окрасило всё вокруг? Зачем Бродяга вообще сюда пришел? Он ведь меньше всего любит такие города, где над всем стоят правила, порядок и степенность.

По человеческим понятиям Бродяга умер, когда ему было тринадцать, я знал это, но ничего не собирался предпринимать. Жизнь – это не только цельность физического тела, когда-нибудь придет пора, Бродяга сам решит отправиться в самое далёкое из своих путешествий, и я смогу в этом помочь. Зачем торопить события в нашем спешащем мире?

Но так ли много людей спрашивают полузабытого бога, который не предлагает вечного блаженства и полного покровительства?

Человек-птица

Как ни старайся, облака не дают подняться выше: что-то встает преградой между мной и путём, по которому гуляют сейчас пронзительные восточные ветра. Что-то не так было этим утром, и справиться с этим оказалось выше моих возможностей. По крайней мере, переломить силой.

Я приземлился на вершину скалы, которая отливала сине-жёлтым и казалась нарисованной на фоне полосатого рассвета. Можно было разглядеть, как смешиваются над землёй ветра, окрашенные в блеклые, но удивительно нежные оттенки бирюзового. Розоватое солнце поднималось, придавая горной цепи новые и новые оттенки. Казалось, тут и свет Маяка не нужен, но меня тревожило, что прекрасная картинка делается какой-то смазанной, словно кто-то льёт воду на акварель. А ещё хуже, я вспомнил, где видел этот пейзаж.

Смотритель Маяка

Третий день на Маяке не было ни одного гостя, все как-то разом заторопились домой. Это отлично, когда есть куда спешить, но мне непривычно оставаться одному, всё время чудится какая-то беда, даром, что огонь горит ярко, котик мурчит на коленях, а в кладовке целая полка сладостей. Впрочем, я взял только пару конфет, остальные оставил семье с маленькой дочкой, которые должны прийти на той неделе. Девочка плохо переносит трудный путь, наверняка её порадует шоколадный мишка и чернослив в глазури.

Но сейчас, сжав в пальцах зелёный фломастер, невесть как оказавшийся на смотровой площадке, я задумался, а так ли мне беда кажется. Такие фломастеры, целую коробку, принес сюда мой хороший знакомый, на тёмной стороне мира у него свой магазин подобных штук. С тех пор, как мы познакомились с Бродягой, я у всех прошу мелки, краски, карандаши. Конечно, он и без меня может их найти, но от таких мыслей тускнеет свет, а мне вовсе не хочется жить в мире, где каждый сам за себя и только. Часть рисунков Бродяга оставлял на Маяке или дарил гостям, но он сейчас должен быть далеко на востоке, что же с тобой случилось, друг?

Анжела

- Солнышко, уроки сделала? Может быть, тебе помочь? – дверь заперта и ни слова в ответ. Что же за эти три дня так испортилось? Я надеялась, мы с Эммой смогли пережить и мой развод с её отцом, и долгие пять лет взаимной неприязни, но, кажется, все снова испортилось.

- Милая, пожалуйста, открой, - ручка бессмысленно щёлкает, дверь по-прежнему заперта. Мне страшно, а посоветоваться не с кем. Моя мама опять начнёт рассуждать о переходном возрасте, о том, что после совершеннолетия всё пройдёт или, того хуже, что я ограничиваю Эмму, а ей-то давно пора гулять с мальчиками, а не рассказывать о выдуманных друзьях. И не объяснишь, что тема выдуманных друзей у нас в доме закрыта, как одно из условий мира.

Наш развод тяжело дался всем. Два года напряжения и скандалов, суд, где муж пытался отобрать Эмму против... ладно бы моей воли!.. против её желания. Мы жили порознь, запираясь в комнатах и внутри самих себя. Оставшись с дочерью вдвоем, я целый день радовалась завершению ужаса, пока не осознала, что живу с незнакомой девочкой… и с женщиной, которая сама себя почти потеряла. Видимо, в то время у Эммы и появился выдуманный друг. Дети ведь часто придумывают что-то подобное, особенно если им одиноко. Я подумала, что бороться с этим, значит настроить девочку против себя ещё больше и постаралась уделять ей всё свое время. Сначала было тяжело, очень, чудовищно. Страшно, когда вообще не понимаешь, как подойти, что сказать, какую игру придумать, чтоб запертая дверь хоть чуть отворилась. Когда вся твоя любовь не может изменить следствия твоей же ошибки. Но медленно наши отношения стали оттаивать, я думаю, у Эммы и теперь много тем, которых она мне не откроет, но между нами нет больше ледяной стены. А вот рассказы о друге никуда не делись, хотя у Эммы нашлись подруги в новой школе и в кружке рисования.

- Эмма… - дверь распахнулась рывком, как дёргаются крылья сбитой на лету птицы. Дочка сидела на кровати, посреди разбросанных учебников, ручек и тетрадей. Я пролистала одну из них, так и есть, уроки не сделаны, а уже три часа ночи.

- Что случилось? Утром же в школу, - я погладила её по светлым волосам, украшенным старыми заколками-бабочками, которые мы с мужем купили ей ещё в детском саду, я даже не знала, что они сохранились.

- Мне всё равно, - Эмма дёрнула плечом, вырвала из моих рук тетрадь и внезапно расплакалась так горько, что у меня сжалось сердце.

- Я не пойду больше в школу, отстань от меня, всё из-за вас с бабушкой, говорила она сквозь слезы. - У нас Эммочка еще ребенок, Эммочка шутит, у неё же переходный возраст, богатая фантазия! Сволочи, если Бродяга умрет, я вообще никуда больше не пойду, никогда!

Я хотела бы объяснить происходящее подростковым срывом и бурей гормонов, но слишком уж часто мои переживания обосновывали тем же самым. Бродягой она называла того друга. Можно было списать слезы на взросление и расставание с детскими фантазиями, да только такое горе в глазах я видела у Эммы лишь когда хоронили её лучшую подругу, попавшую под автобус. Поймав во взгляде холодный свет неизлечимого горя, я решила разобраться, что стряслось. В конце концов, даже выдуманные люди не застрахованы от беды, что бы ни считала моя мать.

Чувствуя себя слепым, идущим по усеянному граблями полю, я села на пол около дочери и взяв её сырую от слез ладонь спросила:
- Мы можем ему помочь?

Эмма

Вообще говоря, без Бродяги я бы до сих пор ненавидела Анжелу, считала бы её вздорной истеричкой, неспособной удержать около себя любимого. Лучше бы они разошлись до моего рождения или вообще бы не сходились, сделали бы меня и расстались спокойно. Только так просто не бывает. Хотя с другой стороны всё обернулось почти к лучшему, до развода Анжела и папа интересовались только своими криками, потом она вспомнила про меня. И я была бы рада, что, наконец-то, сумела завладеть её вниманием, если бы уже её не возненавидела. Мне было противно от долгих лет скандалов, лет, которые у моих ровесников были заполнены любовью; зло, что Анжела не удержала отца, ведь это дело женщины – создать такие условия, чтоб мужчина никуда не пожелал уйти. Одиноко, не смотря на заботу бабушки. Ей было важно, чтоб Эммочка не сидела голодная, не ходила в куртке по морозу, не водилась с дурной компанией, не получила три по математике… А Бродяге оказалось важно, что у меня был мяч, но не с кем было им играть.

Я не знаю, почему родители упорно его не видят! Сперва я не поняла, ведь мы с ним вместе ходили в магазин и гулять, он при мне говорил с другими людьми, если, конечно, не допустить, что у меня целый воображаемый город в запасе! Но потом на все рассказы мне так противно снисходительно отвечали, что, да, да, конечно верим, конечно, у тебя есть друг. С годами ответы изменились, мол, хватит уже жить детскими фантазиями, пора твёрдо стоять на земле, а выдуманные друзья, конечно, хорошо, но разве тебе не веселее со школьными подружками? Они ведь взаправдашние, с ними поболтать и поспорить можно, а не отвечать самой себе. Я плюнула и перестала упоминать Бродягу, а на редкие вопросы отвечала, что он ушёл и, только представьте, они были рады! Чему? Почему? А если бы, правда, ушёл? Как можно радоваться, если человек теряет друга? Анжела ещё не так, зато бабушка расцвела просто, как же, внучка переросла комплексы детства.

Да знали бы они так обзавидовались бы! С Бродягой всегда интересно, это он научил меня различать запахи и вкусы осеннего, летнего и весеннего дождя, определять по облакам погоду и направление ветра, радоваться самой мелкой ерунде, мимо которой я в свои семь лет уже равнодушно проходила. Первая, ещё мелкая и зеленоватая клубника, крошечная, но пахучая ромашка, которая так любит расти у обочины, золотисто-вишнёвый рассвет, отражающийся в луже, да мало ли что ещё…

Он говорил, что в каждом есть и красота, и опасность, и скука, что надо постараться понять соотношение, дабы не обжечься, но нельзя судить слишком резко, потому что если даже очевидную красоту вокруг порой трудно заметить, то, что говорить о людях. Я не сразу сообразила, что это и к Анжеле относится, я не обсуждала её с Бродягой, считая это слишком скучной тратой нашего времени, но потом начала задумываться о её соотношениях. Конечно, Анжела ужасно глупая, что слушается бабушку, и что не давала отцу покоя нытьём, она ужасно зависит от мнения подружек и соседок, попробуй только не такую кофточку одеть, так сразу же, дочка, подумай, что скажет тётя Нина… Или тётя Оксана, или кто другой. Но Анжела смогла не плюнуть на меня, когда я нарочно устраивала скандалы и говорила ей «чтоб ты сдохла» и много ещё чего. Она всегда замечает красивые цветы на клумбах и подоконниках, когда мы гуляем. Всегда старается меня понять, я же теперь вижу, хоть и часто делает вид, что понимает. Но это многие взрослые так, Анжела хотя бы пытается… У неё самые вкусные пирожки с персиками на целом свете. И, надеюсь, сейчас она правда нас не бросит.

Зимний бог

Я предупреждал этого осла, что лучше сюда не соваться, какие бы у тебя не сохранились воспоминания о городе детства. Город детства – это в голове, не на карте, общее правило для всех, от богов до привидений. Не удивлюсь, если сейчас убить Бродягу какой-нибудь родственничек примеривается, любят нити жизни закручиваться в узлы один чудней другого. Или гаже. Надоело это все.

Найти этот городок было несложно, не многие места могут похвастаться таким изобилием символики на крышах и окнах. Бродяга вскользь упоминал об этом, по моему, не придавая значения, ну да с чего бы ему задумываться о сложностях, которые себе выдумывают люди.

А всё-таки не зря меня беспокоила его простота, не стоило отпускать ребёнка на Тёмную сторону мира одного. Только я–то думал, он здешний, из какого-нибудь поселения, выстроенного в досягаемости лучей Маяка, слишком уж Бродяга не походит на человека с другой стороны, не в обиду многим будет сказано. Просто в людях Тёмной стороны есть тьма и звёзды, а у Бродяги только дождь и облака, скользящие над иллюзорной сушей, которая на самом деле тоже гладь облачного поля. Без солнца и звёзд, хоть и без темноты, потому-то я себя и корил. Он ведь не сможет себя защитить. Честное слово, девочка, с которой он часто проводит время более взрослая! Как бы я хотел, чтобы этот идиот взял малышку с собой, но кто бы кроме меня до подобного додумался! Если всё образуется, я сам приведу дитё на Маяк, и пусть кто-то скажет, что я не прав. Создание с коричневой пустыней, над которой проносятся бирюзовые тучи, внутри и само нуждается в защите и тепле, хотя и не дало бы моим верующим приятелям схватить Бродягу.

Нет, всё–таки человеческая суть слишком сложна для меня, хоть иногда и кажется немудреной как снежок. Это тебе не клубнику есть, прости уж, Бродяга, за камень в твой огород.

Смотритель Маяка

Когда я вышел на улицу, то настроение окончательно испортилось. Откуда-то скатился булыжник размером с мою голову и проехался по грядке с клубникой, которую мы вчетвером посадили, надеясь сварить варенья на долгую зиму. Я, правда, был бы рад и просто её поесть, лишь бы не один. Да ну, я–то и так обошёлся бы, всё равно сейчас сезон и кто-нибудь из гостей принесёт если не клубники, так других ягод. А вот порадовать Бродягу и Человека-птицу хотелось, почему-то на Светлой стороне мира клубника практически не приживается, но Маяк – это же место вне сторон, и ягоды выросли хорошенькими, я уже думал собрать их и заморозить на леднике, и вот тебе… Угрюмая серая каменюга перепачкалась соком и выглядела как раненное животное.

- Откуда тебя принесло? – сердито спросил я, скрестив на груди руки. - Мог бы и поосторожнее, места же много.

- Зимний бог послал, я не могу с ним спорить, - с камня стекла струйка воды и я понял, что на самом деле, он состоит из камешков, вросших в ледяную глыбу.

Человек-птица

Спать я устроился как настоящая птица, на ветвях неразговорчивого дуба, охотно напевавшего песенки птицам, но каменевшего при попытках его разговорить. Спать–то спать, а вместо сна пришли одни страхи и метания. Собственно, я собирался поработать месяца два, поймать в дороге знакомый цирк, идущий на Тёмную сторону и возродить наше традиционное представление: «Подлинное Чудо Природы – Крылатый Человек, Вы Сможете Сами Проверить, Что Крылья Не Поддельные». Конечно, чаще всего после проверок я недосчитывался десятка перьев, но выступать под пёстрым, как детский зонт, куполом было забавно. И приносило нам всем ощутимый доход, так что я рассчитывал помочь с ремонтом семье моей внучки. Они не захотели перебраться в Дом с Крыльями, сказав, что он достанется девочке, когда она вырастет. И это тоже было верно, в их доме жила такая же преданная сила, как и в моем, бросать его означало предать любящего. Как бы я не сторонился людей, но эта семья пришлась мне по сердцу, тем более что они – единственная моя связь с далеким прошлым и любовью, которую мы прозевали. Мне не хочется, чтоб она ушла без следа. Девочка хочет стать историком, возможно, работником музея, чтобы, как она сказала «сохранять наши корни», и меня, в отличие от её родителей, не пугают расходы на высшее образование, пусть хоть мне придётся провести в цирке остаток жизни.

Но сердце гнало обратно на Маяк, истеря, как потерявшая куклу капризуля. Упрашивало, умоляло, словно ребенок, не понимающий, почему взрослым кажется вздором его жизненно важная просьба.

И часто родители ранят ребёнка на всю жизнь невниманием… Поймаю цирк дня на три позже, махнул я рукой, или найду другую подработку, лишь бы всё оказалось ложной тревогой. Взлетев над горами, я увидел лишь акварельное пятно внизу, размытое, смятое, как ненужный лист бумаги.

Эмма

- Куда нам идти, дочка? – спросила Анжела, и я чуть было не бросила ей, как раньше: - Ну ты и дура!

Не от вредности уже, от страха, но сообразила, что Анжела сейчас как маленький ребеночек, слепо доверяющий взрослому. И это было бы даже лестно для меня, знай, я сама, что делать. Потому я внутри назвала дурой саму себя, а маме ободряюще улыбнулась через боль, которая не отпускала ни на минутку. Дурацкая вышла улыбочка, но что уж есть.

А есть у нас то, что я всегда следовала за Бродягой, куда бы мы ни направлялись, в парк за сладкой ватой или в страну, где происходило что-нибудь забавное, достойное нашего внимания, например, выставка говорящих котеек, на которой главный приз получил вредный и пушистый кот, охраняющий Маяк. Он вёл меня, ходить сама я ещё не умела. «Ходить» они всегда произносили с особой интонацией, как слово, хранящее в себе больше, чем кажется. Я только собиралась спросить, могу ли я сама так же научиться, но представляла это иначе, вместе с Бродягой, Зимней ледышкой, Смотрителем и Человеком–курицей, который, если его раздразнить, начинал прямо-таки кудахтать, как пеструшка, что жила раньше у бабушки. Пока её не убили, хотя и клялись Эммочке, что не тронут. Так, не это важно сейчас…

Бродяга как-то сказал:
- Если вглядеться в массу разнородных мелочей, то и в ней найдется что-то общее. Так я выбираю дорогу, если не знаю пути.

Общее было одно, Он всегда приходил по восточной дороге, ведущей мимо старой школы, прямо сквозь её тополиную аллею, а там дальше, к домам довоенной постройки и за пределы города. Что же, значит, придется учиться ходить самой, вот так. Вспомнился рассказ Анжелки, как начал ходить её братик, живший теперь на другой стороне земного шара. Он упорно ползал на четвереньках до трех лет и никак не хотел на ножки, врачи не находили отклонений и болезней, говорили, что дядя Женя просто ленивый. Он таким и остался, по-моему, но не о том речь. Как-то ему купили мяч, почти как тот, что познакомил нас с Бродягой, только ещё и в зеленую полоску, дядя просто в него влюбился, не отпускал от себя, а мячик возьми и укатись раз с балкона. Как у дяди хватило ума не сигануть вниз – не знаю, но он прибежал с плачем к бабушке, стал тянуть, требуя сойти во двор и вернуть мяч. И сбежал по лестнице скорее бабушки, да только мяча так и не нашли.

- Эмма, без лишних аналогий, - я ущипнула себя за запястье, а потом взяла Анжелку за руку и потянула её по дороге.

Я приду, Бродяга, и верну тебя…

Бродяга

Холод и темнота, ни дня, ни ночи, ни воды, ни воздуха. Они приходят и спрашивают о том, чего я никогда не знал. Они знают мое имя и каждый раз, сошедшее с их губ, оно кажется мне оскорблением, пахнущим застоявшейся водой, гнилыми яблоками. От постоянной сырости начинает сводить руки, когда меня выводят на улицу, глаза не успевают адаптироваться, и свет не отличают от мрака. Кажется, я чем-то заболеваю, постоянно знобит и хочется спать, не просыпаясь. Но даже сны не приходят, ни одного за всё время.

Кто-нибудь ещё меня помнит? Я помню вас. Всех.

Всегда боялся смотреть, как рвётся или сминается бумага, а сейчас я сам, кажется, оказался таким листком или рисунком на таком листке, что за разница.

Анжела.

Я давно не бывала в этих местах, хотя давным-давно, до моих двенадцати лет, мы с мамой жили здесь, в одном из старых, ещё и тогда аварийных домишек в три этажа, сплошь заросших плющом и виноградом.

Теперь тут осталось совсем мало жильцов, почти все окна заколочены, краска на дверях и побелка давно облезли, показывая серые стены и прогнивающие доски. Я покрепче сжала Эмму за руку, заметив движение в одном из открытых подъездов. Прежде здесь можно было без опаски оставлять открытой дверь квартиры, но тогда и страна была другая, и соседи знакомые.

- Идём скорее, мало ли что!

Эмма досадливо поморщилась, чего я раньше никогда за ней не замечала, с выражением, говорящим «что ты как маленькая». Я промолчала, надеясь, что мы покружим по окраине города, а потом всё сведётся в шутку, и можно будет идти домой. Всё-таки стоит уйти с дневной работы, найти надомную, позвать к нам маму и уделять дочке всё время, ну что это такое… Я даже разозлилась на Бродягу, но, подумав, разозлилась на себя, у хороших матерей дочки парней не выдумывают. Надеюсь…

- Мам, не нервничай, хорошо? – она кусала ноготь на большом пальце и о чем-то думала. - Я сейчас вернусь.

И, прежде чем я успела сказать «нет», Эмма исчезла в подъезде.

- Дочка! – но внутри никого не оказалось. - Не шути ты так! Ты ради этого меня сюда завела? Думаешь, это весело? Я понимаю, я плохая мать, но об этом можно и дома поговорить!

- Тише, очень прошу, он только уснул… - открылась дверь, обитая синим дерматином, и на меня укоризненно посмотрел мальчик чуть старше Эммы на вид. - А вы кто такая? Вы не здешняя, а пришли и орёте, шли бы домой.

В детском голосе слышалась усталость и горечь, вовсе не по его годам. Мне стало стыдно.

- Я ищу дочку, она зашла сюда и спряталась. Я думала, тут никто не живёт, - оправдываясь, я удержала дверь, которую мальчик хотел закрыть. - А ты за братом или сестрой смотришь, да? Прости, я не хотела его будить.

- За братом, - тяжело вздохнул мальчик. - Да ничего, тут только три семьи и живёт, скоро всех вообще выселят.

- Родители на работе, да? – спросила я, чтобы сгладить обстановку.

- Да нет у нас родителей, вдвоем живем, - буркнул мальчик недовольно и вдруг стал настороженным и злым. - А вы из отдела опеки, да? Наврали и рады? Я же сказал, мне через месяц восемнадцать и я никуда его не отдам!

- Нет же, я просто случайно тут, я не вру, всё, я ухожу.

Я пошла по ступенькам на второй этаж, продолжая звать Эмму, и уже добралась до третьего, когда мальчишка догнал меня и, глядя в пол, сказал упавшим голосом:

- Простите, у нас просто проблемы большие, - и быстро добавил, - помогите мне секундочку, а я вам помогу дочку найти.

Эмма

Едва я зашла в подъезд, как дверь захлопнулась за спиной, оставив меня одну в кромешной темноте. Я пошла вверх по лестнице, там хотя бы виднелось окно, только я старалась не думать, почему за ним мигали тусклые звёзды и куда делся солнечный день. Из окна дул прохладный воздух, пахнувший как море, на котором я была в семь лет. Всё, что запомнилось – мама, ссорящаяся с отцом из-за лишней бутылки пива, чайки, клюющие выброшенный кем-то беляш и запах соли, йода и больницы. Я даже порадовалась, хотя и было противно три дня дышать таким ароматом, а вдруг тут больница для таких семей, как наша? Вдруг мы вылечимся? Аж залечились, как видно.

Окно закрывала редкая решётка от хулиганов, которым приспичит влезть на второй этаж, минуя подъезд. Бывают же идиоты в жизни, как не перестраховаться. А вот на третий этаж хода не было. Я пробовала идти дальше, но натыкалась на прозрачную преграду. Или не правильно что-то делаю, или там не мой путь, - решила я и потянула за прутья решётки.

Человек-птица

Земли, которые я знал, пусть не как свои пять пальцев, но довольно хорошо, исчезли в каком-то мутно–сером тумане, опускаться в который мне вовсе не улыбалось. Под его пеленой смутно виднелись изломанные, совершенно неестественной формы холмы, да ещё какие–то невзрачные строения, прямоугольные и серые. Через минуту до меня дошло, что такие же дома я часто видел на тёмной стороне, но эти халупы так неожиданно смотрелись тут, а главное, не понятно, откуда что появилось.

Снизу раздался испуганный детский крик. Будь это взрослый, я бы ещё рассуждал, но бросить малыша не мог, потому сложил крылья и резко опустился к крайнему слева дому на новоявленной улице.

Анжела

Мне не очень хотелось помогать с маленьким ребенком, честно говоря, с меня и Эммы хватило. Может, я бесчувственная, но с меня до ушей хватило бессонных ночей, болячек и детских капризов. Когда дочка пошла в школу, я вздохнула гораздо спокойнее, раннее детство ушло в прошлое, а с ним и самое противное в материнстве. Это я не говорила никому, даже матери и близким подругам, они бы не поняли и осудили. Не говорила и Эмме, но, мне кажется, он что-то поняла, потому что однажды выбросила все свои детские фото и немногие оставленные на память детские вещи.

Видимо, мальчик заметил мои колебания и добавил:

- Ничего особого не надо, просто сходите в магазин через дорогу, денег и список я дам. Я думал сходить, пока он спит, но ему снова плохо…

В магазин, так в магазин, решила я, всё-таки жалея, что вообще связалась с этой непонятной семьёй. Конечно, мальчик что-то не договаривает, но моё дело маленькое, принесу им продукты и уйду, не нужна мне его помощь. Может, Эмма бросит шутки, может, она уже ждёт меня у дома. Подгоняемая этой надеждой я скорее покидала в корзинку пакеты с крупами, молоком, детской кашей («а еще врал, что не маленький» мелькнуло в голове) и макаронами. На кассе оказалось, денег не хватало, и я отказалась от молока, решив, что детские каши и так на его основе, а мальчик и сам сбегает ещё раз.

Но, разумеется, всё ему было не так.

- Вы молоко не взяли? – растерянно протянул мальчик, заглянув в желтый пакет.

- Извини, сам сходишь, - меня начала раздражать его навязчивость, в конце концов, я ему не мама, чтоб решать все проблемы, и не соседка. Решительно отстранив мальчишку с дороги, я прошла на бедную, даже по меркам нашего с Эммой прошлого, кухню, поставила пакеты на пошатывающийся стол из светло-коричневой фанеры.

- Я чайник поставила, иди, сделаем кашу твоему малышу, - позвала я мальчика, сама не зная толком, почему. Вспомнила свои страдания, когда ждала с работы маму, чтобы хоть немного побыть без Эммы и почитать, хотя чаще всего засыпала с книгой в руках. Он не отзывался, только из двери в комнату напротив доносился тихий успокаивающий шепот.

- Ну, где ты там? - толкнула я белую деревяшку. И в ту же минуту пожалела. Мальчишка вздрогнул и выронил из рук чашку с водой, которая тут же потекла в щели между досок старого пола. И как они тут только зимой живут, наверняка дует отовсюду!

- Я сейчас, - почти тоном Эммы, строгим и снисходительным, сказал он, вытирая руки о грязную белую футболку. - Выйдите и закройте дверь.

Но я успела увидеть молодого человека, сидящего в инвалидном кресле. Не знаю, я бы дала ему лет тридцать, но могло быть и больше, и меньше, болезнь иногда так странно меняет. По моим ощущениям, он не воспринимал происходящее вокруг, но мальчик говорил с ним как с разумным. Ну и родители у них, ничего не скажешь…

- Малыш, извини, но почему вы его не сдадите в специальную больницу? Если нет денег, то я могу помочь, у меня подруга в такой работает…

У меня навсегда останутся два, самых страшных, воспоминая. Крик Эммы: «Я тебя ненавижу!». И хлынувшие ручьём слёзы того мальчика, слёзы злости и отчаяния, не обиды.

- Вас когда-нибудь тоже вот выбросят, не сомневайтесь! И поделом дочка от вас сбежала, - он отошёл на шаг назад, словно ожидая пощёчины. - Как она такое чудовище терпит только.

Брат
Она оказалась не такой стервой, как я сперва подумал. И уж точно не из отдела опеки, а я с морским дьяволом готов сейчас общаться, чем с ними. Когда эта гаврюшка перестала рыдать, я отвёл её в ванную, потому что с размазанной тушью она выглядела одновременно смешно и противно, как девчонка, взявшая без спроса мамину косметичку и плачущая в углу после законной трепки.

- Хватит вам уже, не тратьте воду зря, - я выключил чайник и залил кипятком два пакетика. - Пойдёмте в комнату, там хоть кресла есть.

Она с явной неохотой пошла за мной. Ёшкин кот, сколько раз я видел это смущение, робость и глазки в сторону. И в чём мы виноваты? Почему многие так вот шугаются, как будто я кинусь делать из них инвалида, чтобы брату не было одиноко, как какой-нибудь Франкенштейн, кроящий из трупов невесту для монстра.

С минуту сидели молча. Я нарочно ни о чем не спрашивал, не хотел её щадить. Пусть сама выкручивается, раз умеет задавать тупорылые вопросы.

- А он… он давно такой? – прошептала она, подняв кружку на уровень глаз, конечно, как же иначе.

- Давно, я ещё не родился, - я посмотрел прямо в полускрытые кружкой с корабликам глаза. - Родители тогда жили за речкой, - она кивнула. Конечно, лет двадцать назад частные застройки за рекой были тут притчей во языцех, старенькие домишки, постоянно под угрозой затопления, но, пока держатся, то зачем их переселять, тратить благословенный бюджет. А потом, как-то раз, после засушливых июня и июля, пришел дождливый август, река вышла из берегов на совесть, снеся к чёртовой бабушке весь район, вместе с домом, где жил пятиклассник, радость родителей и гордость учительницы по рисованию.

- И что врачи говорят?

Да ничего не говорят, вот, правда, глупая гаврюша, кому мы нужны?

- Хотите – возитесь, хотите – сдайте куда, нормальным не будет. Папа их тогда послал куда подальше. Да что врачи, мы со всей родней постепенно рассорились, тоже вот, как вы сразу… Это только что я застал, а когда я родился, ещё противнее было, мол, родили здорового, так и всё, зачем этот вам?

- Извини, - она протянула мне ладонь, не особо, кстати, чистую, делавшую её ещё больше похожую на девочку. - Я не хотела.

- Ну, никто не хочет, - пожал плечами я, но за руку всё-таки взял, ну, дурочка, что поделаешь, ещё заплачет снова. - Только все в чужих делах смыслят лучше, чем в своих. А уж теперь, когда мы вдвоём остались, тем более, в осаде живем просто.

Им всем далось, что мне только исполнится восемнадцать, мол, не по закону, нам за тебя попадёт. Отдай брата на месяц в больницу, там оформишь всё и заберёшь назад.

Анжела

Мне было стыдно. И как-то чудно. Я вообще не слышала ни о каких домах за рекой, ни о наводнениях, казалось, наша переплюйка не способна на такие фокусы. Но кто его знает, может, я слишком увлеклась семейными разборками, и всё на свете пропустила.

- А как вы теперь живёте? – сказать «вдвоём» оказалось сложно, не верилось, что тут вообще это слово допустимо.

- Вы думаете, он совсем тупой, да? Что я при нем как огородник над кабачком трясусь, да? – чувствовалось, мальчику не впервой такие вопросы, тон снова стал раздражённым, и я предпочла просто слушать дальше.

- Смотрите, - мальчик бросил мне на колени толстую папку с рисунками. - Мне даже иногда не верят, что это он, говорят, я сам рисую и сочиняю потом, что… - он замолк на полуслове.

В живописи я понимала плохо, но рисунки и правда были чудесные, странные пейзажи, удивляющие красками, которых, наверно, в нашем мире не увидишь без чьей-либо помощи. Золотистые острова, между которых плывет синий корабль, серия набросков углём, приключения смешного котика, то бегающего за какими-то мячиками, то ворующего у хозяина кружку какао, то спящего на коленях у улыбчивой старушки в чепчике. Летящие на фоне заката киты, не менее сотни рисунков с облаками, от тонких перистых, до набухших чернотой грозовых. В линиях и мазках краски чувствовалось как мастерство, так и какая-то неловкость, словно рисовали на коленке или… Я украдкой глянула на судорожно сжатые руки человека в коляске, хотела незаметно, но мальчик перехватил взгляд и печально вздохнул,

- Он бы ещё лучше рисовал, но пальцы часто не слушаются, а помогать держать кисточку он не даёт. Горе ты мое родное, - мальчик сел рядом и осторожно, но твердо распрямил сжатые, испачканные в красках пальцы, погладил и прижал к щеке.

Бродяга
- Что вам от меня надо? Хватит уже, - я повторяю это автоматически, не знаю, что ещё сказать, а молчать мне нельзя. Это уже давно перешло из допросов в бессмысленное издевательство, страшное не болью даже, нет…

Эмма как-то спросила:

- А у вас, в сказочной стране, нет ни войн, ни боли, правда?

Тогда я впервые хотел соврать ей, что да, наш народ и мир не знает ничего плохого, только свет Маяка и танец Лун. Но не соврал, потому что я очень её люблю.

Мир похож на огромный слоёный пирог, где смешаны ум и необдуманные поступки, разные цвета, слои реальности, поступки, мечты и утраченные возможности и, возможно, твоя привычная действительность на самом деле чья-то упущенная греза. И я не мог признать сущей и истинной лишь одну крохотную часть этого пирога, начав уничтожать все остальные. Они добивались от меня этого, потом стали просто мучить, признав одной из частей мира, противоречащей истине.

- Мы вернём тебя назад, домой, - услышал я сегодня, и на минуту сердце защемило ощущение невероятного чуда, это кошмар, всё сейчас кончится… Но тон говорившего не сулил добра и снова вернулся холод, боль в разбитой губе и судороги, мешающие разогнуть пальцы.

Я ощупью нашёл на полу розовый мелок, наверно, выпал из плаща, и никто его не заметил. На стене появилось кисельное солнышко, а может, мячик.

Они забрали все мои краски…

Зимний бог

Я пару раз порывался поговорить с Бродягой о положении дел, думал, он не понимает или забыл, мало ли. Но ничего он не забыл и всё он понимал, уж что–что, а идиотом Бродягу назвать нельзя. Возможно, в отличие от меня, ну да ладно, не буду плакаться на судьбу забытого древнего бога, который из легенд переехал в фэнтезийные повестушки, да и там не вызывает у читательниц особой приязни. Куда уж мне, злому старику, до харизматичного Смотрителя или пушного котика. Да ещё ограниченность мышления…

Правду сказать, я ною, чтобы сгладить тревогу, слишком всё оказалось сложно. Бродяга прекрасно понимал, что с ним произошло, но при любом упоминании о том доме и его положении там, в глазах моего друга появлялось выражение беспомощности и страха, словно я мог бы насильно вернуть его обратно. А впрочем, конечно же, я мог, но рука бы не поднялась отнимать у него свободу, да и кто я такой, чтоб за Бродягу решать. Конечно, это шло в разрез правилам, но правила – это мы с братом, и ответ держать мне, а к ответам я готов.

Я решил ждать, и, если всё пойдет не так, вмешаться и помочь, но, похоже, прозевал момент. Ох, Бродяга, если всё будет хорошо, я заплачу своей болью, но никуда тебя больше не отпущу, пока не научишься уму-разуму, идиот.

На моих ладонях снежком лежали крошки белого и голубого мела из раздавленной коробочки, и казалось очень важным не растерять их. И я шёл по пустынным улицам, вытянув перед собой руки, медленно и осторожно, словно охраняя хрустального лебедя или сон ребенка.

Смотритель Маяка

Варить какао не стоило и пытаться, в такой день еще большей беды можно наделать. Пакетики клубничного чая я отдал гостям, открывать компот не хотелось, лучше оставить его Человеку-птице или старушке, она обещала вернуться через пару недель. Так что пришлось обойтись грибным супом, и какой–то непонятной газировкой, на этикетке остались следы гуаши. Да что такое! Я поёжился, газировка отдавала тухлой водой из застоявшейся реки, и, кажется, на дне даже плавали водоросли. Выплюнув гадость в раковину, я испуганно выглянул в окошко.

Свет Маяка стал блекнуть, превращаясь из тёплого сияния, способного долететь до самого тёмного уголка мира, в образ ли лучей, снегиря с кисельной грудкой или чьей-то случайной улыбки.

На смотровой площадке дул пронзительный ветер, дул разом со всех сторон, не давая огню разгореться, причиняя мне боль, как рана грязным ножом или тяжёлая болезнь. Я попытался опустить стеклянные створки вокруг огня, но вдруг оказалось, предметы перестали меня слушаться. Я тянул за ручки, пытался подбросить дров и угля в быстро гаснущее пламя, чиркнуть спичками, открыть люк, ведущий вниз, но ладони проходили сквозь предметы, а ветер ещё и злобненько хихикал, унося новый кусочек моего мира. Я прижался спиной к деревянной балке, поддерживающей крышу над огнем… над местом, где был огонь, и сунул руку в карман куртки, потому что ветер стал уже по-зимнему морозным. И это было плохо вдвойне, не хотелось, чтобы жители долины у подножия скалы стали винить в неурожае и внезапном морозе Зимнего бога.

В кармане, хорошо, что старушка зашила там прореху, лежал фломастер Бродяги. Но теперь он стал моим, я почувствовал это, как порой понимаешь, твой ли человек стоит рядом, даже беседуя несколько минут или навсегда становишься общим с каким-то местом, даже не возвращаясь туда больше. Опора стала медленно растворяться в шуме ветра, я снял с фломастера покусанный колпачок и забрался в чашу, где прежде горел огонь. Теперь там осталось лишь каменное основание, как будто и не плясало ещё минуту назад веселое пламя, не трещали дрова, и бабочки не вились вокруг знака «Опасность для крылатых!»

Носик фломастера пачкался о пыль, но очертания пламени всё-таки появлялись, но чего-то всё равно не хватало, и тогда я нарисовал несколько язычков на внешней стороне ладоней, на запястьях, они поднялись до локтей, к плечам и скоро меня всего охватило изумрудное пламя.

- Идите скорее, - прошептал я, сам не зная кому, и закрыл глаза, сделавшись светом, кузнечиком на лугу, подарком на совершеннолетие, лавочкой, оставшейся в воспоминаниях состарившихся влюбленных, плюшевым псом маленького мальчика…

Человек–птица

Я нёс заплаканную Эмму на руках, надеясь, что она хоть немного поспит, убаюканная шорохом крыльев и дыханием ветра, но она продолжала нервно вздрагивать и жаловаться, что вокруг темно. По мне так было пусть и не слишком приветливое, но всё-таки светло-серенькое утро, но перечить я не стал. В конце концов, мне было темно на сердце, а уж маленькой девочке такой тьмы хватит, чтоб весь мир залить чёрным.

- Так, давай сделаем остановку, поедим и поговорим спокойно, хорошо? – я погладил Эмму по хвостикам, надеясь, что она, как всегда, упрямо помотает головой, не трогай, мол. Но нет, усталый кивок и все.

Я заметил безопасную долину, скрытую от злых ветров и чужих глаз стеной скал и приземлился на нежно–зелёной травке. Она так и манила снять обувь и пройтись босиком, но сейчас мне пришлось отказаться от удовольствия. Эмма сидела, обняв колени и всхлипывая.

- Малыш, объясни, что стряслось? Как ты тут очутилась без Бродяги? – мелькнула мысль, что девочка сама решила дойти до нас, заблудилась и испугалась. Но Эмма не из пугливых, как я понимал, да и не грозила бы ей особая опасность, реши она одна прийти на Маяк.

- Спасибо, не хочу, - отодвинула она бутерброд с сыром, зато жадно накинулась на холодный грушевый компот, но тут же закашлялась, и кашель снова перешёл в плач.

- Он умрет, да? Ты что-нибудь знаешь?
Я знал не больше её, а успокаивать детей не умел сроду.

- Умрет, возможно, но мы же не будем сидеть сложа руки.

Эмма криво усмехнулась, но тут же покачала головой:

- Да, что-то я раскисла совсем…

Она всё-таки съела бутерброд, послушно взяла молочную тянучку, умылась в ручейке и стала почти прежней маленькой задавакой, дёргавшей меня за перья, только синие круги вокруг глаз были мне незнакомы.

Эмма

Человек–курица появился как настоящее чудо, без него я упала бы на скалы, когда дом начал растворяться в воздухе, если вонючую ерунду вокруг можно было назвать воздухом. И я так надышалась этой дрянью… нет, вру, не надышалась! Вокруг появилось что-то гадкое и мутное, как грязная вода от кисточек, как помои, как след от мусорного бака на асфальте, говорящее, что всё зря и всё кончено. А воздуха не было и мне пришлось вдыхать эту липкую мерзость, силой вталкивать её в легкие, чтоб там из неё получилась хоть капля кислорода. Вот как было, и только поев немного, я до конца избавилась от мути и недоверия ко всем, даже к забавному крылатому созданию, даже к Бродяге.

Долина оказалась очень красивой, хоть я немного недолюбливаю природу за комаров, сырые ноги и простуды после весёлой ночи у костра. Горы, надёжные и одновременно полупрозрачные, упирались в поле перистых облаков, тонких, как шёлковый платок или самый удачный бабушкин блин, будь он беленьким, а не жёлтым. Или охряным? Охровым? Бродяга всегда говорил, что с чувством цвета у меня беда, и я различаю только самые простые краски. А ещё выше, за их пределом, еле угадывались контуры островов и днища кораблей, плывущих по чужим волнам под неведомым нам ветром. И над ними едва угадывался смутный контур еще одного морского покрова, хранящего совсем уж неведомые страны и дали. Интересно, можно ли дойти туда?
Что–то зашуршало в траве и видение испарилось, оставив лишь холодок под веками и привкус соли на губах.

В паре метров от меня лежал в траве мячик, не очень похожий на мой старый или дядин, но тоже хорошенький, такой, что обхватишь двумя ладонями. Когда-то он был ярко–розовый, но, видимо, выцвел и побледнел. И где-то испачкался в меле. В горах же бывают месторождения мела, нет? Бродяга бы точно знал…

- Теперь ты за него думаешь, пока вся эта ерунда не прошла, не ной, - разозлилась я на себя, решив, что начинаю паниковать и хуже того, искать сильную руку, как Анжелка. И как она там, дурочка моя, лишь бы никуда не влезла.

- Эмма, идём скорее, там что-то с Маяком! – и правда, далекий родной огонек померк и заново вспыхнул, уже не медовым, а цветом первых листков.

Я высоко подбросила мяч и кинулась к Человеку–курице.

Зимний бог

Ветер дул всё быстрее, нёс обрывки плёнки, мусор, всякую городскую дрянь. Я сжал кулаки, чтобы сохранить крошки мела и пока что мне это удавалось. Прохожие смотрели исподлобья, видимо, им не нравилась моя черная шапка, натянутая до ушей, или запах мороза или просто тут не в восторге от чужаков. Несколько раз я встречал на асфальте следы мела, растоптанные фломастеры, листки из альбома, словно кто-то на ходу копался в вещах, теряя при этом половину. Идиоты, я вас убью, если вы что–то ему сделали.

Дверь, перед которой кончался след из красок и чужой боли, ответила мне скрипом и потоком кромешной черноты, по запаху больше напоминая могилу, уж в этом–то я понимаю. Я оказался не готов к такому повороту, инстинктивно поднял кулаки, чтобы защитить лицо и почти их разжал, чернота жалила хуже ос, жаркая, чужая, гонящая меня прочь, на север, где никто не живёт, кроме вьюг и мороза…

- Хватит! – я пытался повернуться спиной, но ветер разворачивал обратно, не давая дышать. - Я уйду, перестань! – по лицу текли капли, вода, не слёзы… или я сам себе врал? Весь мир ополчился на меня, тёплый, светлый, свободный. Способный жить сам по себе, без моей замкнутости в циклах времён года. Мир, достойный разрушения нынешнего положения вещей, ради большего, прекрасной вечности, если избавиться от его гнёта и нужд, от навязанной цикличностью безысходности…

Упав на колени, я старался отползти в сторону, но улица сомкнулась вокруг меня как мышеловка. У всех есть свое время, моё истекло, я никогда не мог дать людям полноту знаний и истины, занимаясь только земным… Ограниченный в свободе, я не мог возлюбить их всех, не судить по поступкам и способности учиться, не отделять труса от смелого, не мог принять их всех, без проверок и отбора… А они могут, потому я больше не нужен… Чёрный водоворот затягивал все глубже, растворяя меня в первозданном покое… Растворяя, как сахар в кофе.

В черноте мелькнуло что-то, бледное само по себе, но невыносимо яркое тут, похожее на рассвет зимой, на яблоко или на грудку нахала снегиря, что ждал меня дома.

Детский мячик ударил меня в плечо, и улица снова стала улицей.

Анжела

Из папки выскользнул листок, потрёпанный и смятый, заскользил по грязному ленолиуму, пытаясь убежать под диван. Я наступила босоножкой на непослушную бумажку, подняла её и обмерла: на меня смотрела Эмма, весёлая и счастливая. На рисунке ей было лет десять, но спутать нельзя, вот платье в черно-синюю клетку, которое она тогда любила, браслетик с розовыми бусинами, только зарубцевавшийся шрам под коленкой, после того как Эмма упала с детской горки. Её держал на руках парень, сидящий в коляске, но на рисунке он был определённо здоровым и, судя по загару, много времени проводящим вне дома. Я порылась в папке и нашла больше десятка портретов его и Эммы, а ещё больше – её одной или с очевидно выдуманными существами, вроде длинноволосого ангела.

- Слушай, ты знаешь эту девочку? – протянула я лист мальчишке. - Она ходила сюда?

- Никто к нам не ходит, - он отодвинул рисунок. - А её он постоянно рисует, я думал, может, на улице увидел или придумал себе подругу, знаете, как малыши от одиночества делают? Я даже ей завидую, сами видите, они такие счастливые… А со мной таких рисунков нет.

- Закройте форточку, пожалуйста, - уже спокойнее попросил мальчик. - А я всё-таки схожу за молоком. Надо брату на утро простоквашу поставить…

На улице потемнело, из-за реки надвигалась туча, низкая, старая. С опущенными до вершин деревьев лохмотьями, как ведьма, бегущая за детьми.

- Не надо, малыш, сейчас дождь пойдет!

- Да ну вас! – он наскоро завязал шнурки красных кроссовок и хлопнул дверью, впустив в дом пахнущий тиной воздух, вовсе не похожий на предгрозовой.

- Осторожнее! – крикнула я в окно, но едва ли он услышал.

Я села рядом с человеком в коляске, чувствуя себя неловко под его взглядом.

- Вы… извините, что я так сразу вашему брату сказала… Я просто часто делаю глупости, сама потом жалею…

Его веки опустились и поднялись, не знаю, что я должна была из этого понять, но его взгляд, кажется, стал чуть мягче. Потом он перевёл взгляд на стопку листов и карандаш, лежащий на полу (до чего же не аккуратен его брат, царапнуло в голове). Я взяла лист, устроила его на каком-то справочнике по географии, положила ему на колени и кое-как вставила в согнутые пальцы карандаш, стыдливо поймав себя на том, что мне неприятно прикасаться к больному. Обозлившись на свое ханжество, я нарочно заставила себя поправить грифель и удобнее уложить его руку, пугаясь её беспомощной послушности.

Пальцы крепко сжали карандаш, и через несколько минут я увидела саму себя, быстрый набросок, но сходство было очевидно. Я стояла в толпе, но, без сомнений, была одна. Вокруг толпились какие-то тени, безликие куклы, а пара из них держала ниточки, ведущие к моей голове и рукам.

- Я не понимаю…

Шорох грифеля, и я стою там же, но закрыв ладонями лицо, а Эмма рядом дёргает меня за рукав жестом, который я ненавидела, но душу бы отдала, почувствуй его сейчас.

- А откуда вы знаете мою дочь?

Эмма лет семи от роду сидит у забора нашего старого дома, уныло глядя на мячик, а, далеко позади, спорят две едва набросанные фигуры. Он, он с рисунков, здоровый, стоит рядом.

- Но вы же… - я смутилась, не желая обидеть.

Рука замерла над бумагой и изобразила слоёный пирог, какие любила Эмма в раннем детстве, знак равенства и Землю с контурами материков напротив. И его лицо с доброй улыбкой.

И я улыбнулась в ответ.

Раскат грома заставил меня вздрогнуть, и тут же вслед зазвенел дверной звонок. Зло и долго, как не звонят близким. Я сняла босоножки и на цыпочках прокралась в прихожую.

- Артёмчик? Вы дома? – сладкий женский голос смешался с шорохом начавшегося дождя. - Открой лучше без споров, у нас разрешение есть, а то будем ломать дверь.

Что-то настораживало в этом голосе, и очень странной казалась тёмная дымка, сочившаяся из замочной скважины после каждого слова.

Открывать им не хотелось, чёрт, а ведь мальчик скоро должен вернуться! Хоть бы он решил переждать дождь!

- Открой, немедленно, - потребовал другой голос, такой знакомый, но я не сразу поняла, чей.

Скорее вернувшись в комнату, я прошептала:

- Тут есть где нам спрятаться? - и «нам» получилось на удивление легко, словно так и надо было сначала.

Схематичный набросок, соседняя дверь, которую я приняла за кладовку, распахнута и её стенка с полками – это на самом деле дверь в еще одно помещение, вроде как, судя по масштабу квартиры на рисунке, достаточное для троих.

- А Артём? Он же ушел! – руки дёрнулись, сжались на секунду, а затем из торопливых испуганных линий сложился контур маяка. Даже так, недоработанный и сырой, рисунок излучал тепло и редкое в моей жизни чувство безопасности. В углу был другой, микроскопический рисунок, на котором я выкидывала лист бумаги в форточку.

Я не понимала, что происходит, мне было жаль чудесную картинку и страшно, что меня заметят из окна, но я послушалась.

Зимний бог

Я вошёл в столь гостеприимную дверь, разозлённый настолько, что обычная моя прохлада стала лютым морозом, оседавшим белыми узорами на старой мебели, сырых стенах и грязном полу. Думали, вы умные?
Темнота продолжала плавать вокруг меня, но уже не стеной, клочьями, противными, но не опасными.
Мячик лежал в кармане потрёпанного плаща, частичная гибель которого только добавляли мне злости. Его тепло и ласковая гладкость прибавляли мне сил, словно я держал в руке маленькое солнце. В одной руке, в другую я ссыпал крошки мела.

Скоро всё должно разрешиться, и я был лишь одной из частей головоломки.

- Зимний… Как вовремя… А знаешь, эту темноту создал твой друг, он тоже считает, что ты лишний… - голос почти парализовал меня, голос существ, решивших перекроить наш мир, оставив разрешённой лишь одну половину. Но я лишь выдохнул в ответ сухой древний ветер, кружащий над голыми полями и пугающий ворон, качающий висельника на ветвях, несущий крики Оскорея, развеивающий тёплый дух жилищ, едва он с тёплым воздухом выскользнет из дверей дома. И бросил меловые снежинки в его объятия.

Брат

Гаврюшка, видимо, по природе склонная попадать в самый худший вариант событий, забыла купить самое важное. Раньше мы покупали молоко у соседки, ей возила родственница из деревни. Оно было настоящее, от рыжей коровы с грустными ресницами, я не знаю, по правде ли так, но брат как-то нарисовал такую корову, и мне хотелось в это верить. Мне вообще хотелось верить в его рисунки, где не было боли, а страхи можно преодолеть, где смерть – это продолжение жизни и танцуют луны в небе над серебристым городом. Даже если это его выдуманный мир, я хотел бы даже не жить, иногда туда попадать. Мир, где растёт клубника на склонах чёрной скалы, где танцует его частый герой, чёрный забавный кот и у тебя не отбирают близких… Блин, хоть бы продержаться эти тридцать дней! А то меня в интернат, брата в больницу, а что потом?

Посчитав мелочь, я решил взять ещё клубничного йогурта, хорошо бы свежей клубники, но сезон дешёвой прошел. Йогурт значил опять вечер споров, кому его есть, кучу рисунков с маленькими дистрофиками и обиженными лицами, но это хорошо, потому что всё чаще бывали вечера, даже целые дни, когда он мучился от внезапной температуры, судорог и кашля. К нам приходит с регулярным обходом участковый врач, но приходит скорее для галочки. И плевать ему на мои жалобы, «застойные явления в лёгких», «поражен спинной мозг, чего ты ещё хочешь?» и её любимое, «готовься, он ещё года два протянет». Ещё она пугала тем, что в один день откажет желудок, но я попросил уйти, и она не заставила повторять просьбу.

За окном полил дождь, да такой, что я испугался. Как и всегда, история о ливне, после которого заболел брат, была моим детским кошмаром, и даже повзрослев, я вздрагивал, стоило с неба политься тоннам жидкости.

Права была гаврюшка, стоило переждать, хотя ладно, через улицу всего–то бежать.

Ливень подхватил меня как огромная волна, как шторм, уносящий прочь корабли и куски прибрежных скал. Одежда вмиг вымокла, я продрог и еле мог сопротивляться, одной рукой прижимая к груди пакет с покупками. Тяжёлые струи били по лицу, норовя вовсе залить глаза. Я присел на корточки, чтобы снять ставшие компрессами кроссовки, но поток повалил меня на мостовую и понёс в бушующую пучину, как я ни старался уцепиться за бордюр. Молоко и йогурт вылетели из рук и к дождю на лице прибавились слезы. Хоть бы гаврюшка закрыла окно!

Я сжался, стараясь защитить голову от ударов камней, асфальта и кто знает еще чего…

Братишка как-то раз нарисовал, какой он видит смерть – сине–серые гладкие волны, уносящие лодку, прочь от берега, к изумрудному свечению, идущему из-под воды.

Если это так, то уносивший меня вал был не смертью, а чем-то худшим.

Бродяга

Я почти не мог идти, потому один из них тащил меня за верёвку на шее, а другой толкал в спину. Я медленно брёл, шаркая и привалившись к стенке. Кажется, это все. Ничего больше нет.

Давно, давно-давно, брат спросил, не боюсь ли я умереть. Я едва смог, хотя, что там, любой мой рисунок – это «едва смог, еле–еле поборол желание скомкать лист и сломать обо что-нибудь окостеневшие пальцы», повторить картину, которую нарисовал в далёком городе.

Там мне пришлось зарабатывать рисунками, и я сидел на набережной, глядя, как отражаются в море сероватые мраморные башни и оранжевые флаги на шпилях кажутся трепещущими рыбёшками. Вокруг были люди, приветливые, как и везде тут, но меня не отпускало чувство одиночества. Я завершил заказ – горную долину, через которую я проходил по пути сюда, отдал его молодой паре и задумался.

Я не умел рассказывать о том, что вижу в дороге, а рисунки – это не просто рассказ, это увеличение того, что прекрасно, твои глаза, отданные другому и память, которая увеличивается, а не убывает, как было бы, пересказывай я красоту словами.

Но сейчас я хотел изобразить то, чего со мной ещё не было, то, что я не смогу помнить. Солнце тут на закате казалось зелёным, едва поднимаясь над водой и синим на утренней заре. А смерть – это следование за закатным солнцем, вдаль, где оно обойдёт землю, чтобы снова подняться.

Только сегодня солнце было малиновым, и вместо берега моря я стоял на краю пологого обрыва, внизу виднелись вонючие лужи. Стоял? Почти лежал, потому что тело превращалось в деревяшку, кожа от жара внутри казалась мне очень тонкой, любое касание земли, травы, сапога ранило. И, самое страшное, отказывали глаза, оставляя мне лишь цвет ночи.

Ну, что же… хоть один цвет у меня остался. Зато я умру сам, а не как вам угодно. Я обмакнул ладонь в черноту, вновь переживая первое детское воспоминание, гладкую влажность гуаши на непослушных пальцах, взмахнул рукой, и всё вокруг померкло.

Анжела

Я еле успела отвезти тяжеленное кресло в кладовую, как замок нервно заскрипел, и раздались сперва шаги, а после голоса.

- Я знаю, что вы прячетесь, это глупо.

Я сжала пальцы Бродяги, теперь было много вопросов, но я почти не сомневалась, что это он.

– Всё хорошо будет, правда…

- Анжела, дочечка, ты же тут? – уютная темнота кладовки с запахами печенья и муки стала для меня духотой склепа, и первым порывом было отозваться. Мама до сих пор работала в больнице, может, потому её и взяли сюда?

- Милая, ты же моя послушная умница, выходи! Я же говорила, эта возня с выдуманными друзьями до добра не доведет, - я сжалась, не зная, как поступить. Мама всегда была права, и после я всегда соглашалась с её доводами. Даже когда она настояла, чтобы я не выходила замуж за первую любовь, он и правда потом спился, я бы только намучилась. И за аборт я её не виню, жили мы с мужем бедно, я ещё не нашла хорошую работу, зато у Эммы все было…

- И ты сама предлагала отдать его в больницу, где Света работает, он же и так скоро умрет, - увещевала мама тем тоном, которым я восхищалась. И боялась, зная, от него нет защиты, - Эммочка сможет к нему ходить… Ты же хочешь, чтобы у неё всё было? – повторил мамин голос вопрос из моих мыслей. Всё? А что, по сути, дала ей наша с отцом хорошая работа? Дорогой мячик, в который с ней играл выдуманный друг?

Рука Бродяги сжалась так, что у меня хрустнули пальцы, вторая вздрагивала, стукаясь о подлокотник кресла. Я дотронулась до его лба и отдернула пальцы, тридцать восемь, если не больше, Эмма часто лежала с простудами, и уж определять температуру я научилась. Голову бы себе научилась определять.

- Они скоро уйдут, - шепнула я на ухо, не особо уверенно. Платочка не было и пришлось вытереть ему лицо рукавом. И ещё, что-то было не так, казалось, весь мир разъедает кислота и мы – одинокий островок посреди ядовитого моря.

- Анжела, - требовательно крикнула мама. - Что о тебе подумают люди? Сидишь в кладовке с калекой, даже стыдно! Отпусти его и идём домой… К Эмме, она будет только твоя.

На миг сладко заныло сердце, и я чуть потянула коляску к двери. Эмма, моя доченька родная… Эмма, резинки–бабочки, пятёрки в школе, удачное поступление в институт, всегда приветливая, платье на выпускной, яблочный пирог, ждущий меня после работы.

Эмма среди разбросанных учебников, заплаканная, злая, настоящая:

- Сволочи, если Бродяга умрет, я вообще никуда больше не пойду, никогда!

- Иди лесом мамочка или кто ты там вообще, - я села рядом, прижавшись лбом к плечу Бродяги, обхватила сжатые пальцы ладонями. - Держись, мы справимся… Держись.

Потом нахлынула темнота, в которой кружились голубые и белые снежинки, какие мы с Эммой один раз вырезали на Новый год. Всего один раз…

Эмма

Когда мы добрались до Маяка, зелёный огонь уже угасал, перепачканный с ног до лопоухих ушей в пепле Смотритель подбрасывал в пламя уголь и ещё озадаченно смотрел на лежащего у огня мальчика. Ещё бы, он был мокрый с ног до головы и котик умоляюще смотрел на Человека-курицу, призывая раздеть беднягу. Я тактично отвернулась, хотя что там было бы нового…

- Ты чего такой свинотный, Смотритель? – я потянула его за рукав.

- Да так… Технические помехи, иначе не скажешь, - он пожал плечами. - А вот паренек откуда тут, как бы узнать. Его как море выкинуло, а море от нас далеко.

Я внимательнее присмотрелась к мальчику, начавшему приходить в себя. Черты лица были как смутная память о ком-то родном, как пересказ любимой истории. Но холодный ветер, чернее, чем уголь и графит, мешал сосредоточиться, а ещё постоянно мерещился требовательный голосок бабушки:

- Эммочка, домой, не играй с ними, они плохие дети!

- Смотрите, - Человек–курица вынул из пальцев мальчика мокрый клочок бумаги, мы подошли ближе и, когда он развернул листик, огонь Маяка полыхнул изо всех сил, отбрасывая темноту, запах канализации и бабушкины крики.

С посветлевшего неба посыпались пахнущие школьной тяпкой для доски снежинки, и мячиком подпрыгнула из-за горизонта кисельно–розовая заря.

Брат

Я пришёл в себя от сильного кашля и того, что кто-то вытирает меня полотенцем. Совсем очухавшись я выдернул полотенце из, ничего не скажешь, заботливых, рук.

- Я сам, хорошо?

- Ты боевой, я вижу, давай, - ответил человек со здоровенными крыльями за спиной. - Только без дурных вопросов, ты не умер и блаженства я тебе не гарантирую, - взмахнув крыльями усмехнулся он.

Едва я завернулся в полотенце, как новые голоса заставили меня выкинуть из головы крылатого человека.

Я обернулся и увидел рыдающую гаврюшку, сидящую у коляски брата. И девочку с рисунков, держащую в руках стакан с водой, испачканной голубой акварелью, который я так и не собрался вылить утром.

- Бродяга, солнышко, очнись, пожалуйста, - она прямо осунулась, а я похолодел, брат выглядел ужасно, постаревшим на десяток лет, измученным и несчастным. Я бросился к нему, хоть ноги и не слушались, а дочка гаврюшки отчаянно и зло всхлипнув, выплеснула в лицо брату воду. Большой прозрачный стакан с голубой влагой, в которой застыли отблески солнца.

И он медленно, но осознанно открыл глаза, улыбнулся и обнял нас обоих, одинаково крепко.

КОНЕЦ.

Поделиться: