Бродяга. Раскрасить пыль.

К моим ногам подкатился большой розовый мяч, яркий и радостный, особенно на фоне раскинувшейся вокруг пыльности. Светло-серая тоска, которую и дома стараешься разогнать тряпкой, теплой водой, губкой – чем угодно, лишь бы не скопилась и не заполнила всё вокруг. Крадущая цвета пыль, от которой пальцы делаются липкими, и хочется чихать. Я с радостью бы вымыл руки, но это значило потратить питьевую воду, а окунать что-то, тем более родные ладони, в мутную речушку неподалеку было страшно. Я и так устал отряхивать пыль с плаща и волос, боясь, что она въестся навсегда, и я не смогу отсюда уйти, став частью беспросветной тоски.

А мячик был как глоток прохладного компота в летний полдень, когда приходишь с огорода, и бабушка вынимает из холодильника запотевшую заманчивую банку. Я уже наклонился, чтоб поднять мяч, но спохватился, вот до чего доводит пыль и рассеянность!

За серым забором стояла девочка в когда-то голубом платье и умоляюще смотрела то на меня, то на мяч. Русые когда-то волосы заплетены в аккуратные косички, две ленточки – синяя и красная, на коленке приклеен пластырь, из-под которого вытягивается царапина, и следы йода… Кто-то ведь её любил, заботился, почему же всё так завершилось?

Я отвёл глаза. Тут опасно засматриваться на что-то или, тем более, на кого-то. Пока я стоял, вылупившись как баран, платье девочки стало ярче, полоски йода приобрели коричневость, а в волосах стали заметны ещё и заколки-бабочки… Чем дольше я смотрел, тем хуже мне делалось, зрение теряло краски, зато девочка оживала на глазах… Нет, хватит, я не хочу остаться тут навсегда!

Спать пришлось устроиться на крыше двенадцатиэтажного дома, тут хотя бы немного свежее ветер и капли росы на невысоком бордюре из железных прутьев. Мне вообще не привыкать к ночлегу хоть на крыше, хоть прямо в лесу, где застигнет ночь или усталость, но сегодня уснуть оказалось тяжело. Сложенный вдвое плащ и дорожное одеяло казались такими же твердыми и холодными как бетон крыши, дышать трудно каждый раз, когда ветер доносит снизу облака пыли. Да, да, не клубы даже, облака, обманчиво дождевые, с прослойками фиолетового, чернильного, пепельного на фоне светлой серости. Такие вот облака и дразнят поля и огороды в жару, обещают рекам свежую воду, а птицам удары капель по усталым крыльям, но, солгав, улетают дальше, к новым жертвам.

Когда я был ребенком и все странствия укладывались в рамки двора и страны, которую мы с отцом строили для игрушечной железной дороги, я мог часами наблюдать течение облаков над домом, стараясь угадать, куда лежит их путь и кто еще смотрит и смотрел им в след. Я разрисовывал облаками все альбомы и школьные тетради. Да что там скрывать, все поверхности в доме, до которых мог дотянуться младшеклассник! Казалось, я двигаюсь вместе с каждым новым облаком дальше и дальше. Прошло несколько лет, и однажды облака принесли небывалый ливень, после которого мне больше не пришлось ходить в школу. Сперва это было не так весело, как может ожидать школьник, навсегда освобождённый от уроков, слишком много свободного времени и дела, о которых мечтал, странно теряют заманчивость. Оказалось, смотреть на облака целыми днями быстро надоедает, как и бесконтрольно объедаться вишнями или ловить, сколько хочешь, кузнечиков с утра до вечера. Притом я боялся уйти далеко от дома, держась известных границ, и так продолжалось года два, пока не настал день, когда мне разом надоело всё, о чем я раньше только мечтал.

Тогда, ранним утром, я сидел на крыльце, насвистывая мелодию через трубочку одуванчика. Ну, хотя бы пытаясь, но и это было весело. Начала созревать малина, и у меня имелись на неё свои виды. Потом мне хотелось сходить на речку, огорчало только, что друзей позвать я уже никак не мог.

Открылась калитка, и я увидел маму и отца, несущего на руках маленького ребенка. И в тот же день я заметил, что все мои рисунки с облаками исчезли. В моей комнате поклеили новые обои, во всём доме, только паровозик железной дороги по-прежнему замер у перрона из спичечных коробков.

В тот день я впервые поехал на настоящем поезде, в ту сторону, куда летели облака. И только потом я понял, насколько я счастливый человек.

Тут я оказался случайно: мои друзья выбрали этот город местом встречи. Тут, по словам Смотрителя, должен был быть праздник, да только, судя по всему, или мой друг ошибся, или все отменилось. Я заранее радовался встрече, но и не понимал, почему нельзя было выбрать более приятное место! Например, всем собраться на Маяке или в любой соседней деревне. Я и город этот нашёл с трудом, хотя Смотритель говорил, что это известный торговый центр, и что в любой деревне укажут путь. Где там! В этой самой любой деревне на меня смотрели как на дурака и спрашивали, не мог ли кто глупо надо мной подшутить. Если бы речь шла о ком-то другом, я, глядишь, и поверил бы в дурную шутку, но едва ли Смотрителю приходят в голову такие развлечения.

Я подошел к краю крыши, всё равно не спалось, и посмотрел на юго-восток, где еле-еле виднелось золотистое пятнышко: свет Маяка, который я хотел бы когда-нибудь назвать своим домом. Я попал туда случайно, как попадают практически все. В тот день не было облаков, лишь однообразная синева над головой и я не знал, куда стоит пойти, боялся пропустить что-то красивое и важное. И вот, под вечер, я увидел на линии горизонта медовую звезду, зовущую и теплую.

Добраться до Маяка оказалось непросто. Чуть не сорвавшись в очередную пропасть, я начал думать, что кто-то нарочно создал все эти обрывы, провалы и обманчиво лёгкие тропинки, ведущие к пропасти. Словно все труднодоступные места собрались тут одновременно! Но чем ближе к Маяку, тем легче делался путь, последний подъём не вызвал проблем, хотя, не будь света, я упал бы при первом шаге. Немного бы этого света сюда, хоть немного осветить бы город, превратить пыль в золотистую пыльцу. Сон окончательно пропал, поэтому я достал из рюкзака альбом, коробку пастельных мелков и начал рисовать облака, не переставая думать о судьбе города.

Первое облако получилось отлично: нежно–розовое с зелёными пёрышками. Оно замерло над спящими внизу домами, размышляя о дальнейшей дороге, далеко впереди виднелись его родственники, темно-синие с серьгами молний. Мне показалось, что это старшие сёстры прячутся от младшей, чтобы не брать её на прогулку, куда придут их кавалеры. По крайней мере, мои соседки постоянно так делали, а потом я играл с обиженной младшей, и мы придумывали страшные кары обманщицам. Самая изощрённая, помнится, это запереть их в ванной, и брызгать под дверь освежителями воздуха, пока они не задохнутся. Освежитель должен быть дешевым, из тех, от которых взахлёб чихал мой щенок.

Но следующий рисунок повел себя крайне странно. Сперва на поле, над которым я собирался изобразить грозу, появился чёрно-серый город, без оттенков и полутонов, лишь однообразный фон и угольная обводка линий. С рисунками бывает всякое, иной раз достаёшь альбом и не узнаёшь знакомые пейзажи, но…

Я с детства не рисовал людей. Зачем? Их и так много и делается всё больше, для этого не нужна моя помощь. Но сейчас на рисунке сами собой проявлялись сквозь зелёный фон и двигались маленькие фигурки. И то, что они делали, мне скоро перестало нравиться.

В детстве у меня был самокат, с ярко-жёлтыми, как канарейка, колёсами и красно-оранжевым рулем. Один раз я, как дурак, застрял колесом на стыке рельсов, я дёргал изо всех сил. Скоро должна была пойти вечерняя электричка! Но всё было тщетно - колесо засело слишком крепко. И вот что я запомнил: мимо меня проходил мужчина, чем-то похожий на лучшего друга моего отца, та же серьезность, лёгкая улыбка, даже подобный коричневый свитер. Он остановился, с интересом глядя на мои страдания, ободряюще кивнул и вроде даже сделал шаг в мою сторону. А потом развернулся и пошёл прочь, а через пять минут приехала электричка и оставила изуродованную корявину от замечательного самоката. Но я уже не думал о нём, меня глубоко ранил тот мужчина, и не знаю, прошло ли это сейчас.

…пластмассовая машинка подкатывается под ноги прохожему, который наступает на неё, не глядя.
…женщина растерянно смотрит, как теряется в потоке машин коляска с её ребенком.
…кто-то переходит дорогу на зелёный свет и умирает, потому что водители не думают остановиться.
…какая-то бабушка безрезультатно просит соседей купить хлеба.
…все чаще люди отводят глаза и проходят мимо, поднимая из-под ног облачка пыли.
…облачка…
…тучи…удушливые волны, захватывающие дома, стирающие разницу между цветом занавесок и цветами на подоконниках. Уравнивающие всё, как вылитый на акварельный рисунок стакан грязной воды.

Облака стремились стереть как ластик всё живое, что осталось тут, теперь я это понял, и мне вовсе не понравилось, что тучи с рисунка поднимались над крышей, осыпая меня пыльным дождём, который бессмысленно было стряхивать. От пыли щипало глаза, болела кожа, и хотелось прохладной воды или лучше простокваши. У моей бабушки была рыжая корова с замечательными изогнутыми рогами, которая так низко и грустно мычала на закате. Я думал, она зовёт солнце, потому что они одного цвета и корове скучно одной по ночам. Сейчас я был бы рад, появись эта корова из-за угла, яркое тёплое пятно…

Я взял морковного цвета мелок, самый весёлый из всех, и попытался нарисовать над городом солнце и свет Маяка вдалеке. Но это было то же самое, что раскрашивать пыль.

Солнце на рисунке превратилось в розовый мяч, к которому протягивала руки девочка, запертая родными во дворе дома. А потом пыль окончательно засыпала рисунок.

***

Я спустился по шаткой лестнице, стараясь не прикасаться особо к перилам, не заглядывать в распахнутые двери квартир и не бояться тихого шуршания пыли за спиной. В дверных проёмах мелькали предметы, пытающиеся справиться с натиском серости, но ветер, гнавшийся за мной, не оставлял им шанса, отбирая краски и подвижность. Когда я выбежал из подъезда, дверь за спиной захлопнулась с таким грохотом, словно весь дом развалился, но я решил не проверять, так ли это.

Девочка никуда не ушла за ночь, и я думаю, она не ушла бы и через тысячу лет. Поколебавшись, я поднял мяч и кинул через забор, потом перелез через витую ограду, обжигая ладони о пыльное железо.
Когда я был маленьким, мы часто ловили бабочек и приносили их в заброшенный дом по соседству, старый и сырой. Нам с другом казалось, что бабочки делают его красивее и уютнее, хотя бы на те несколько минут, за которые они пытались найти окно, чтобы вылететь на свободу.

Я отдал девочке мелки, и мы весь день гуляли по городу и рисовали бабочек на асфальте.

Человек-птица. Расколотые крылья.

Он с самого начала считал встречу в этом городе плохой идеей, хотя здесь ему принадлежал старинный дом с неимоверно разросшимся за прошедшие годы садом и фонтаном в виде крылатого пса во дворе.

Первыми его встретили сотни бабочек, сидящих на асфальте и стенах. Они совсем не пугались людей, садились на пальцы, а взлетая, оставляли после себя розоватую пыльцу похожую на мел. Ему очень нравились бабочки, нравились все, кто умеет летать и все, кто хочет этому научиться. И ещё те, кто умеет летать, но не понимает этого. Возможно, потому-то он и сдружился так с Бродягой и Смотрителем Маяка. С Зимним богом всё было сложнее. Но и бог разделял его любовь к полёту, не зря же снег так кружится на ветру, а снежные тучи не находят покоя в промерзшей выси…

Но сейчас он вошел в город как все гости, пройдя через распахнутые ворота. Пройдя. И, глядя на него, трудно было понять, что скрывает широкий плащ – сильную сутулость или сложенные крылья.

На окраине, куда он меньше всего хотел идти, на улице, где первым в городе выпадал и последним таял снег, проснулся дом. Недоверчиво шевельнулись занавески на окнах, стряхивая пыль, разрывая узоры паутины. Скрипнула дверь, не запиравшаяся уже долгое время. Однако даже три поколения любопытной ребятни, сменяя друг друга, не решились нарушить покой жилища, так что дверная ручка успела почти что забыть касание руки. На чердаке вспыхнуло зелёно-красное как клубничная грядка окошко, и пробежал испуганный пробуждением паук, облюбовавший себе для жилья полку с вареньем.

Соседи звали это место сперва Домом с Крыльями, а потом Могилой Ангела, но теперь уже забылось, откуда пошли эти имена и насколько они соответствовали действительности.

«Сколько же этих бабочек!» - подумал он, стряхивая пыльцу с одежды. Так и кажется, что весь город нарисован мелом на асфальте по воле скучающего художника, не особо старательно, лишь бы развлечься. Из всех его знакомых рисование города стоило доверять только Бродяге, уж в городе его авторства Человек-птица согласился бы хоть ненадолго, но осесть и периодически возвращаться. Только, он передёрнул плечами, город Бродяги – даже звучит как-то нелепо. Да и не станет этот странный путешественник тратить карандаши и мел на такую затею, можно и не просить.

Бродяга часто раздавал свои рисунки, оставляя себе совсем немного, три-четыре из сотни. Но вот Человеку-птице он ничего не предлагал, ни разу, и однажды тот прямо спросил, почему.

- Я не думал, что тебе они нужны, - последовал ответ. - Ты и сам мечта.

Мечта… А что такое мечта? Когда-то Человек-птица задал себе этот вопрос и испугался ответа, как пугаются предчувствия пробуждения во время прекрасно живого сна, как обдаёт кипятком сердце, когда просыпаешься от чувства падения посреди ночи и лежишь, вглядываясь в тени над кроватью и не решаясь снова сомкнуть глаза. Спать... Да, ему определённо нужен был отдых, но о единственном месте, где его бы приняли сразу же и безотказно, Человек-птица пытался не думать.

Он присел на лавочку с ножками в виде понуривших головы неуклюжих чаек и задумался, рассматривая сквозь акварели размышлений, как загораются ночные огни. И по неведомой причине казалось, что все огоньки - это тусклые капельки светло-желтой краски, случайно обронённые на готовый рисунок города, а настоящий, задуманный автором свет в окне только один… Далеко, рядом с засыпающим полем и месяцем – серпом Зимнего бога.

Серп Зимы, срезающий колосья Лета… Был и такой праздник, у северных племен, чтивших Зимнего и ушедших когда-то за ним в холодные края, в давние времена, когда начали отступать ледники и Летний бог получил больше возможностей. Человек-птица хотел бы узнать об этом больше, но Зимний бог замыкался при любом намёке на эту тему, а, в конце концов, дружба с ним была важнее знаний о Веках Льда. Да и не так уж важно казалось это знание в начале лета, когда вот-вот наступит Ночь Огней.

Дом распахнул окна и двери, уже не опасаясь ни грабителей, ни набегов ребятишек. Он вдыхал ночной ветерок и чуял в его тайнах и игривых намёках тихое дыхание хозяина. Дом вздохнул, и лучики света из соседних окон пробежали по кофейного цвета пледу на плюшевом диване, по умной вышитой кошке на одной из подушек, по двум чашкам с серебристым ободком. По мужским черно-серым тапочкам и зелёным женским, приютившимся около темноты под ножками дивана.

Девочка любила гулять рано утром, когда солнце ещё потягивается за горизонтом, разгоняя ночную мглу кончиками сияющих пальцев, только собираясь вставать с кровати. Ей нравилось смотреть на пустые улицы, представлять себе людей, которые ходили тут до её рождения. Она любила старинные вещи и истории о былых днях, потому что была очень маленькой, и ей трудно давался рост вверх без ощущения корней. Иногда она с трудом различала, где кончаются её грезы, и начинается реальность. Бывало, что люди из мечтаний встречались в обыденной жизни. Вот и теперь девочка сразу узнала задремавшего на лавочке мужчину, и, так же как и в мечтах, постеснялась спросить, правда ли у него горб или ей не померещились крылья, зато спросила другое.

- А как ваша подруга? – разбудил его пронзительный детский голос, в котором чувствовалось родство с колокольчиком на двери Дома с Крыльями. - Почему её давно не видно?

- Я думаю, ты ошиблась. А во-вторых, надо здороваться, - ответил Человек–птица, скорее извиняющимся тоном, чем взрослым и назидательным. Девчушка, на первый взгляд, была славная, не хотелось зря её обижать. Руки по локоть в разводах от красок и карамели, растоптанные босоножки с пришитыми явно не мамой, сикось-накось, бантиками от какой-то неведомой обувки. На платье следы многочисленных починок и выведения разного рода пятен, не иначе это – единственное, что мама позволяет одевать на прогулку, зная про любопытный нрав дочери. И глаза, цвета старой стали с крапинами желтого, словно в солнечных бликах или веснушках.

- Тебя как зовут, птаха ранняя? – девочка, мимолётно смутившись, назвала имя, старинное и древнее, которое он до сих пор лишь раз слышал в этих краях.

Девочка почувствовала, как сердце стукнуло в груди и на миг остановилось, а сама она словно провалилась в полынью. Значит, снова она увидела то, о чём старалась думать пореже, и порой хотела поговорить с мамой, но не решалась. Мало ли, ещё решит, что дочка слишком много играет одна…

Этого мужчину она встретила недели две назад, на набережной, когда бегала в кондитерскую за пряниками на День Рождения младшему брату. Они выходили из соседнего магазина игрушек, куда девочка мечтала когда-нибудь попасть, но знала, что её родители не поощрят таких мыслей, потому что чудесные звери и барышни, стоящие в витринах, стоили примерно столько же, сколько получал за месяц отец. У девочки было немало кукол, и даже очень симпатичных, но в волшебной витрине жили настоящие шедевры, подержать один из которых в руках было бы огромным счастьем. Мужчина и женщина несли в руках несколько свертков, но сейчас не это заинтересовало девочку.

У малышки была неплохая семья, и она получала исправно и свою долю любви и долю строгости, девочка ни за что не променяла бы своих родителей на других, но, глядя на стоящую около неё пару, невольно позавидовала тому, для кого покупались чудесные игрушки. А сомневаться, что это для их ребенка не приходилось, слишком явно был виден живот у невысокой женщины, чьи не особо правильные черты лица полностью оправдывались тёплым шоколадом карих глаз и ощущением радости и доверчивости, исходившим от неё как аромат от цветка. Мужчина казался гораздо старше, чем его спутница. «Но ведь для настоящей любви нет границ,» - после секундного колебания решила девочка. «Не всем же удается родиться в одно время с будущей парой, такой уж сложный мир,» - вздохнула она. А вместе они производили впечатление пары, прошедшей через много сложностей, но в итоге нашедшей благодаря этому гармонию и подлинное тепло отношений. Девочка понимала, что думает сейчас словами, слишком взрослыми для неё, но ведь она и хотела скорее повзрослеть, чтобы разобраться во всём на свете и понять, почему же мужчина теперь сидит перед ней, похожий на перегоревшую лампочку, а женщину она с тех пор ни разу не встречала.

- Извини, я спешу, - Человек-птица, чуть прихрамывая, зашагал по тротуару, и девочка не заметила, как он вздрогнул, поравнявшись с магазином игрушек.



Дом грустил. Он закрыл ставни, поправил ровными волнами шторы, чтоб было похоже на синее море, так, как они любили… Хозяин прошёл совсем близко, за две улицы, и дом, если бы мог, бросился бы за ним как послушный пёс, виляя трубой как хвостом, смеясь ворохами искр из растопленного камина, хвастаясь, что ни одна из любимых хозяином картин на стенах не выцвела, потому что дом не забывал закрывать вовремя окна и протирать пыль… Что всё цело, всё как прежде… И резные чудовища на мебели в кабинете, и особенная золотистая скатерть для гостей, и тёплые носки с узором из крошечных гномов… Да полно, горько вздохнул дом, всё цело… Всё ли?

Что разрушило два года счастья, дом так и не узнал. Это случилось, когда хозяева были в гостях. Планировалось, что они уедут на три дня и вернутся, и дом ждал их, заранее радуясь возвращению нежности и тепла, без которых он ощущал себя калекой, еле живым и измученным. Но она вернулась на следующий вечер, наспех сложила в чемодан несколько вещей и ушла, выронив на пороге из сумочки фарфорового ангела.

Потом соседские дети похоронили его во дворе, дружно решив, что ангел с расколотыми крыльями жить не сможет.

А дом стал ждать, не обращая внимания ни на что, только надежда увидеть вновь хозяев хранила его от времени, дождей, снежных бурь и грабителей. Несколько раз он чувствовал, что хозяйка проходит неподалёку, торопливо и устало, переговариваясь с каким-то чужим мужчиной, и её голос изо всех сил старается выражать довольство. Потом она пропала, а хозяин не хочет приходить… Дом убеждал себя, что наверно, ему некогда, надо только подождать, ещё пару дней всего лишь… Но камин уже не горел, а дымил и по тонкому хрусталю бокала молнией пробежала трещинка.

- Малыш, а это у тебя, откуда? – мама подкралась к девочке, как часто делала, потому что дочка смешно пугалась, если вырвать её из раздумий. Иной раз мама очень дорого бы дала, чтобы узнать, что происходит в мыслях малышки и откуда берутся её странные фантазии. А сейчас дочка держала в одной руке фарфорового мальчика в джинсах и сиреневой футболке, обычный был бы мальчик, если бы не два скола на лопатках. Другой рукой девочка рисовала статуэтке сложенные крылья.

- Нашла во дво… на улице одной нашла, его кто-то то ли в грязь затоптал, то ли выбросил.

- Дай-ка посмотреть, - мама осторожно поставила на стол ангела, погладила по темно-русой голове. - Бабушка говорила, у её мамы похожий был, только она его потеряла.

- А как? Она же не носила его с собой как я куклу?

- Вроде потеряла, когда с женихом разошлась, все тогда удивлялись, такая была чудесная пара, хоть иногда и ссорились. Жених, правда, чуть горбатый был, но для мужчины это не горе.

- А почему разошлись?

- Кто их разберет, может, наговорили чего-то по дури и не смогли друг друга простить, а может и не судьба им быть вместе, как знать… Ладно, играй, только не разбей его окончательно, хорошо?

Рассказ мамы, по сути, ничего не доказывает, не надо смешивать фантазии и жизнь, девочка давно уже старалась подходить более критично к своим рассуждениям, во многом из боязни разрушить слепой верой тайну, которая ей приоткрывалась.
Человек-птица по привычке пошевелил крыльями, но сразу осёкся. Едва ли кто-то тут узнал бы его, но он вспомнил глаза девочки, наполненные старыми сказками, её имя, которое он когда-то произносил каждый день, и решил не раскрывать своей сути. Может, он и правда трус, но он не знал, что отвечать на слова «ты – моя мечта».

В самом деле, не знал, что они от него требуют и что дают, и может ли он сказать то же в ответ. Он знал: она, женщина с прекрасным именем, рада будет каждый день просыпаться и засыпать с ним, покупать мишек будущему ребенку, выращивать их любимые фиолетовые гладиолусы и пахучие гвоздики… Всегда, до самой смерти.
Ничего он не знал, а знал бы, давно вернулся.

Девочка нерешительно тронула дверную ручку. Заперто, а ведь раньше всегда-всегда было открыто… И в тот день, когда она нашла мальчика с отбитыми крыльями, дверь тоже приветливо поскрипывала. Приветливо и мечтательно, словно коротала время томительного ожидания. Малышка села на облупившуюся лавочку, рядом с выцветшей зелёной леечкой и маленькими граблями, пытаясь собрать воедино путаные мысли.

«Как же так получается, я вижу одних и тех же людей, одни из них счастливы и спокойны, а другие, те же, люди, грустны, потому что своими поступками разрушили нечто дорогое. А может, не разрушили, отдали его тем, другим себе? Ведь куда-то же уходят нереализованные шансы, разрушенные истории любви, не исполненные мечты?»

Девочка увидела саму себя, идущую за руку с Человеком-птицей, только он больше не прятал крылья и, более того, у неё самой за спиной взмахивали и опускались сливочно-белые крылышки. Ещё совсем слабые, но это ведь дело времени… И где-то ждал их Дом с крыльями, принявший новую хозяйку, и в руках у Человека-птицы был рыжий лисёнок, купленный для её маленького братика… Никогда раньше она не видела так саму себя, и не знала, как же больно, когда видишь мечту, до которой не в силах дотянуться…

Она привычно повторяла свои заклинания, мол, выросту и подарю сказочные игрушки детям, я уже не маленькая, былого не изменишь и Человек-птица с бабушкой разошлись сто лет назад, ты не его внучка и ей уже не станешь, и не будет у тебя крыльев, и дверь в дом всегда была заперта, и нарисованные крылья не заменят настоящие…

Слёзы хлынули шквальным ливнем, который принёс бы пользу золотым полям за городом, но не расцарапанным коленкам.
- Наверно, так вот и взрослеют, - подумала она, размазывая слёзы и следы от шоколада по коже. Просто понимаешь, что сказки - сказками, а в реальности у тебя стирка, уборка и фантазии о более дорогом ковре.

Загорелая рука, как лапа хищной птицы, легла ей на плечо, а после они с Человеком-птицей вошли в притихший дом, дверь которого отворилась сразу же, сама собой...

Зимний бог. Птица-дождь, птица-снег.

Она стояла за углом заброшенной пятиэтажки и украдкой, но очень внимательно, наблюдала за сидящим у пруда мужчиной. Вообще говоря, ей полагалось находиться у себя в комнате и одеваться, чтоб пойти на собрание, но искушение лишний раз увидеть героя - не героя, но того, кем она втайне восхищалась, было слишком велико. Да ладно, опоздает немного, не страшно!

Когда она впервые увидела его тут, то знакомая с детства улица, прудик со скучными серыми уточками, белые коробки домов с прорезами окон озарились для девочки серебристо–синим сиянием. Много ли надо подростку для счастья? Много. И совсем чуть-чуть.

Он появился на литературном горизонте чуть больше двух лет назад. Девочка нашла его первую книгу у тётки, имевшей привычку сгребать в библиотеке все новинки, не разбирая поваренных книг от эротических романов. На то, чтобы распробовать нового автора критикам и читателям понадобилось две недели. Реакция задержалась, потому что в первый момент оказалось непонятно, что и сказать.

Обвинения в создании тоталитарного культа развеялись, едва появившись: он не поддерживал никаких контактов ни с поклонниками, ни с критиками, подчеркнуто отстраняя первых и обдавая холодом вторых. Ни серьезные письма, ни истеричные фанатские признания не получали от него ответа. Когда первая волна критики отхлынула, вопрос остался открытым: в его книгах не было ничего откровенно запретного или оскорбляющего царящие прядки, но от них веяло такой чужеродностью, что многие не дочитывали и до середины, а после называли работы возмутительными, неприятными… Разрушительными для сознания подрастающего поколения. Даже больше: способными вырастить его в чуждых нашему обществу идеалах.

Девочка знала его в лицо, потому что на первой книге была опубликована фотография, единственная, по непонятной причине не перекочевавшая в разнообразные обличающие статьи, которыми продолжали занимать полосы предприимчивые газетчики. Его несколько раз приглашали на телевидение, но каждый раз как-то портилось оборудование, внезапно гас свет или такси с гостем застревало в многокилометровой пробке, и приглашения прекратились. Впрочем, она два раза слушала его интервью на радио. Не сказать, чтоб это было просто и приятно, сама манера говорить, медленно и как-то тяжеловесно, уже через пять минут приносила головную боль и усталость, покалывающую тело ледяными иголочками. Хотелось выключить мучительный голос, вытягивающий тепло летнего дня, налить горячего какао и посидеть на солнце, радуясь полосам света, перечёркивающим ноги.

С тех пор, как в очередной статье его обвинили в попытках «гипнотизировать голосом», он перестал появляться и на радио. Девочка не думала, что он боится, в отличие от многих.

В итоге он стал какой-то странной фигурой нон грата, отрицательным примером на любой случай и поводом задуматься даже для тех, кто на публике высмеивал его книги. Потому что, после первого периода отторжения, кто-то придумал спасительную формулировку: «он несовременен, его идеи давно были отвергнуты и устарели, еще в начале становления нашего государства, тысячу лет назад». Статьи, развивавшие эту идею, девочка не стала и читать, настолько они казались ей самооправдательными и лживыми.

Следующей новостью было то, что его третью книгу отказались публиковать несколько издательств, пока одно, любительское, не выпустило тираж почти что самиздатом. Девочка и не мечтала купить её.

Где он жил, и кто он вообще такой, известно не было, сам он на вопросы такого рода не отвечал, а наросшие вокруг мудрёные слухи подходили разве что для недалёких сплетников. Девочка искренне думала, что он живет на максимальном расстоянии от её городка, и сократить сотни километров можно лишь переместив её в некий неведомый город, где всегда прохладно и поземка танцует на тонких пальцах травы, накидывая на нарциссы горностаевые палантины точно на средневековых дам.

Возможно, всё было прозаичнее, и он выбрал их городок как самый провинциальный из провинциальных, или у него просто было тут жильё. Девочка как-то попыталась вспомнить, не видела ли его раньше, и вроде какие-то отголоски памяти были, да… какой-то очень старый зимний праздник, чьё-то лицо в день удивительно сильного мороза, когда ей надо бы сидеть дома, но девочка сбежала и до вечера бродила по пустынным улицам, разглядывая лежащих кверху лапками птичек, дивное чистое небо, слушая скрип под промерзшими сапожками… Но ведь память так уступчива, когда нам хочется что-то вспомнить…
«…У меня нет крыльев, нет и у вас, потому что мы же родились для борьбы, мелкой и суетной, на земной глади, и смысл жизни – это научиться удовлетворяться этой борьбой. Да какой даже борьбой? Вознёй! Найдя ей подходящее оправдание или же приняв чьи-то слова о великой цели, которой достигнешь, если будешь возиться по правилам.

Но разве вам никогда не снились сны о полёте, в котором никто над вами не властен? Разве вы никогда не стремились если не взлететь, то забраться повыше? Что это было: крыша, дерево, лестница, склон холма? Разве там, хотя бы на миг, вы не ощущали в себе нечто большее, пока еще неопределённое, всего лишь дающее знать, что оно есть?

Как шаг дальше.

Как предложение.

Как всего-то возможность…»

Девочка не сразу обратила внимание на смятый листок, подкравшийся к левому кроссовку. В первый момент он показался ей снежком и так же кольнул ладони памятью об играх под первым снегом, когда хлопья ещё почти теплые, почти осенние и похожи стаю белых колибри, доверчиво садящихся на ладони.

Почерк у него оказался мелкий и какой-то летящий, превращающийся к концу предложения в кружение поземки.

Она замешкалась, не зная, как преодолеть нахлынувшую робость, нет, ужас и одеревенение, как подойти к нему и вернуть листок. При всей сладости мысли оставить смятую страничку блокнота как автограф, девочке не хотелось присваивать себе то, что он, скорее всего, потерял на не по летнему прохладном ветру. Но, пока длились колебания, он уже ушел, как ветром сдуло.

Критики о нем она читала предостаточно, но все, в общем и целом, сходились на том, что он слишком приземлён и наивен, горячо нападает на то, во что принято просто верить, с преувеличенным усердием перебирает вопросы, которые давно стали общим местом и дурным тоном считается не знать ответов, которые любой ребенок легко разрешит. Одни полагали его заблудившимся в фантазиях безобидным мечтателем, другие же думали, что он вполне осознанно провоцирует общество, унижая его устои, иронично задавая вопросы, уже из-за самого тона, не требующие ответов. Но, и все сходились на этом, нет сложностей, с которыми он призывает биться, есть лишь его недопонимание, гордость и озлобление. Он слишком холоден, чтобы поверить, чтоб уступить, слишком замкнут в себе, и не получит ответов на свою истинную, а не показную драму (а что какая-то тайная драма у него есть, верили оба рода критиков), пока не смирится и не поверит. И пишет он хорошо, но слишком частно, его не волнуют заботы и печали маленького человека, вместо них он выставляет напоказ всё то, что другие стараются спрятать, оправдать или облегчить. Но у него лишь зеркальный холод, а не надобное людям тепло сопереживания и заботы.
"Птица – дождь, птица – снег, а крылья и корни – человек. Едва ли кто–то из вас помнит эту песенку, слишком уж стара она. Не страшно быть человеком, страшно называть так себя, прячась от того, что человеку принадлежит и от того, за что он в ответе. Обрезая кроны в красивые шарики и ограничивая корневую систему приятным для глаз горшочком, мы не получим дерево, способное схватить солнце за лучи и стянуть с небосвода».

Это были разрозненные наброски, нацарапанные на одном листке, чтобы не вылетело из головы до тех пор, пока не выдастся время для более подробной работы. Девочка подумала, что это черновики той книги, которой отказали издательства, но потом разглядела под каждой записью дату – все были сделаны на прошлой неделе, а последняя, на краешке листа, и вовсе вчера.

Достав из шкафа повседневную форму, она повертелась перед зеркалом, как обычно, погоревав о немного не её размере. Рукава стоило бы подвернуть, не ради красоты, ради простого удобства, но за такие дела в школе полагался выговор. А девочка уже и так опаздывала, и не на простой школьный сбор, на событие, рассуждения о важности которого уже набили ей оскомину.

Угроза падения метеорита, способного причинить ощутимый вред городу, появилась совсем недавно. Астрономы ныне стали не в почете и следили за небом только отдельные любители, один из которых (говорили потихоньку, что он и не любитель вовсе, а лишенный за ненадобностью обществу ученой степени профессор, но кто докажет?) обнаружил невесть откуда взявшееся небесное тело, летящее по подозрительному маршруту. Сперва ему не верили, но, когда угроза стала видна невооруженным взглядом, правительство привлекло любителя к сотрудничеству, потому что среди населения уже разрастались панические слухи. Когда, перепроверив вместе с астрономом все расчеты, оказалось, что шанс неблагоприятного развития событий очень велик, в ход пошло то, что использовалось в критических случаях уже много лет.

Отриньте себя, не сопротивляйтесь и ждите помощи. Ждите и кайтесь. Робкое предложение астронома о эвакуации города прошло незамеченным. Смиренным носителям высшего откровения, построившим по его слову каждый миг жизни, нет смысла бежать от опасности, ведь высшая правда не может не спасти их. А не спасет, значит, тем проверялось их смирение.

Девочка была из тех, кто слушал поучения, опустив глаза доле, а мысли в поле, как опасно шутилось на кухнях. Её не на шутку пугала перспектива сгореть заживо от упавшего на голову куска камня из космических глубин, но выезды из города перекрыли недели три назад, да и куда денется несовершеннолетняя девчонка, без документов, денег и хоть каких–то родственников на стороне? Только вместе со всеми пойдёт на стадион и будет призывать высшую справедливость защитить их от напасти.

«И не обязательно, что твое деяние будет героическим подвигом. Главное, пусть будет. Пусть оно станет важным для тебя самого, и будешь знать, что, когда течение несло вырванные стволы, ты старался уцепиться за камни у берега, а не просто подчинился обстоятельствам. Или переставай расти, уступи место тем, кто способен к борьбе, не зная наверняка её итогов».

Лето обещало быть холодным, если оно только вообще продлится, и девочка даже поёжилась на ветру. Или это приближающийся звёздный гость так влияет на климат? Скорее бы упал, и будь что будет! До стадиона можно было дойти двумя дорогами, одна из которых начиналась у столь любимого девочкой пруда, вела через парк и старую часть города, где врастали в землю деревянные домики с оленями на резных наличниках, деревья в садах не подрезали по установленному в новой части образцу и все лавочки у ворот были разных цветов.

Он сидел на синей лавке с облупившейся краской, чуть покосившейся, но ещё крепко стоящей на толстеньких ножках. Девочка сжала в кармане сложенный вчетверо лист. Он походил на ощупь на изморозь, которой мороз покрывает стекла, прохладный и, стоит поскрести ногтем, оставляющий снежную пыльцу.

«И никогда не жди ни от кого благодарности, даже если ты спасешь ему жизнь или разум, или имущество. Не жди, если сделал это для себя. Не давай иллюзиям стать твоим прибежищем, ничего не принимай на веру, пусть тебя возненавидят за это. Брат мой, не думаю, что ты не знаешь этих простых истин, но люди часто ими пренебрегают, привыкая полагаться на чужую опеку, а тем более, на опеку воображаемую, которую и доказать не могут, понимая как вмешательство незримых хранителей проявления законов природы или собственные заслуги».

До девочки донёсся приглушённый расстоянием гул колонок на стадионе, ещё немного и начнут ходить патрули, попадаться которым не стоило ни дома, ни на улице. На какой–то миг девочке показалось, что они с писателем видят один на двоих кошмарный сон, заточивший в себе их сознания, и есть шанс вместе проснуться в мире, где свет подкатывает приливом к угольно–черным скалам, а живые Луны как овцы бродят за рыжим пастухом, танцуя в небесах по его просьбе.

- Вы потеряли, возьмите! – это звучало тихим протестом против всего: запрета подросткам читать его книги, обязательности собраний, униформы, без которой нельзя выходить со двора, вечной мысли о своей слабости и требований смиряться больше и больше, слушаться и подчиняться. Против домов–коробок и осуждения любой идеи, идущей поперек установленных правил. - Это будет важно… прочитать другим… правда…

Запал девочки иссяк, она смущённо опустилась на скамейку рядом и покраснела, ощутив касание его длинных прохладных пальцев. Только тут девочка заметила, что он каждый раз выдыхает облачко беловатого инея и, пожалуй, дыхни он на стекло, получились бы узоры из молочных роз и растрёпанных перьев голубя, по которым она скучала всё теплое время года.

- Пожалуй, - ответил ей голос, уже не смягчённый радиоволнами, убаюкивая, замораживая… Он воспринимался не только на слух, но и как волна вибраций, пронизывающих ледяной воздух между говорившими.
- А почему ты не на собрании? Вдруг метеориты без тебя прилетят или твоего драгоценного голоса не хватит, чтоб отогнать неминучую кончину мира? – говорил он вроде без иронии, но девочка понимала, по крайней мере, после книг, что его сарказм не всегда очевиден, а серьёзность часто только таковой кажется.

- Не хочу. Мне всё это надоело. Без… - она осеклась, но прорванную плотину было не починить внушёнными принципами. - Без ваших книг я бы с ума сошла. Или стала бы слушаться их полностью. Я до вас просто не знала, что по-другому как–то можно, и теперь мне стыдно и страшно.

Она посмотрела в его глаза, которые всё это время мечтала увидеть в живую, без сомнительного посредничества типографской краски.

Две полыньи, бездонных, заполненные серовато–голубой водой, еле–еле текущей, но всё-таки не застоявшейся, живой. Ледяной влагой для дерева, которое хочет расти без удобного горшка, пить ледяную воду и не прятать кору от зимних ожогов.

- Правда? А не испугаешься? – взгляд стал насмешливым, если не откровенно издевательским. Он изучал девочку как внезапно заползшее на рукав уродливое насекомое, давить которое и жаль, и неприятно.

- Куда ты лезешь, глупая? – пронеслось в голове, но она ответила честно:
- Я не знаю, постараюсь не бояться.

Глаза потеплели, самую каплю, но и этого было достаточно, чтобы растопить лед, сковывавший сердце девочки.

- Дай руку, - он сжал ледяной ладонью запястье, обжигая дыханием смертоносного декабря, оставив навеки зимнюю метку – браслет из инистых узоров, въевшихся в кожу. - Мы обязательно еще увидимся.

Он положил на лавку листок с записями, и, подняв облако снежной пыли, пошёл к стадиону.

Девочка хотела догнать его, но села обратно, зачарованно глядя в небеса, на огромную снежную птицу, летящую на волнах попутного ветра прямо к сияющей спичечной головке метеорита.

В тот вечер на город пролился не огненный град, а ливень стеной, смывший заграждения и серую краску с домов.

Смотритель Маяка. Плавание на "Барленнане".

Они стояли на пороге и махали мне вслед.

- Вы не забудете подогревать кастрюльку с галактикой? А где простыни на запас помните? И ещё, скоро надо варить варенье из клубники…

- Малыш, иди спокойно! – улыбнулась старушка и погладила подпрыгивающего на ступеньках колыбельного котика. - Ты же знаешь, я держала частный пансион, и ещё отлично помню, как принимать гостей!

Периодически оглядываясь, я дольше всего видел котика, забравшегося на одно из окон Маяка и бесстрашно кувыркавшегося на узком подоконничке. Не выдержав, я погрозил котейке кулаком, после чего пушистик исчез из виду.

Может, залез обратно, но, скорее всего, свалился-таки кому–то на голову. Хорошо хоть, добряк не выпускает когтей без нужды, никогда, даже когда я в темноте отдавил ему хвост. Десятилитровым ведром с водой, как ни стыдно признавать.

Я волновался: путь предстоял не близкий, а времени оставалось всего три дня. И будет очень обидно, если я опоздаю к Ночи тысячи огней, тем более что сам предложил друзьям встретиться на праздник в городе, куда, на весенний праздник, Пастыри приводят Лун. Уговаривал долго, Зимнему богу не особо по душе скопления людей, Человек–птица вечно находит дела на тёмной стороне, Бродяга не привык планировать маршрут, но… Но я представлял себе, что опять не увижу их вечность – целое лето! - и свет Лун мерк, а Маяк казался тюрьмой. Возможно, они в итоге поняли, чем вызваны мои уговоры… И согласились, да!

Я всё равно переживал, потому что каждый из них обладает даром находить приключения на шею, да и город тот не для всех хорош, всякое в нем бывало, но Ночь тысячи огней стоила риска, это знали все, кто жил в окрестных поселениях.

Я задержался из-за хозяйки котика, она, наконец-то, решила снова заглянуть к нам, принесла своему умнику и нам много странных лакомств, а ещё несколько здоровенных тыкв и новую косу. Косить у нас всего–то два небольших лужка ниже по склону скалы, но до того я жал всё серпом и потому донельзя обрадовался новому приобретению. Когда черноглазая красавица снова заторопилась в путь, я предложил проводить её немного. Идти вместе оказалось легко и занятно, девушка знала здешние места лучше любого Пастыря, и я узнал много удивительных историй о временах, когда области смешения тьмы и света были гораздо больше и проникнуть с одной стороны на другую беспрепятственно мог любой.

Прогулка туда–сюда заняла две недели, одну из которых я уже должен был плыть на корабле к западу. Сам не знаю, где я так замешкался… Оставалась надежда на везение Пастыря, вошедшее в поговорку на светлой стороне.

Луны шуршали по булыжникам мостовой, переливались красно–зелеными искорками, задумчиво и укоризненно.

- Пастырь? А все ваши уже уплыли, как же ты так? Что–то случилось? Помощь нужна, только скажи… - уже десятый человек подходил ко мне с этими словами, но единственная помощь, которая бы мне и в самом деле помогла, была им неподвластна. Все корабли на запад ушли, забитые спешащими на праздник, теперь плыть туда купцам не было смысла, ведь на время праздника в городе запрещена торговля всем, кроме местных. Других портов там нет, да и вся летняя торговля сосредоточена на южных пляжах, мне ли этого не знать. А нанять корабль не в сезон, для себя одного не по карману даже Пастырю.

Вот и погулял с девушкой… Наконец, чтобы отвлечься от мрачных предчувствий, я принял предложение о помощи номер одиннадцать. Оно исходило от хозяйки кондитерской, уже немолодой, похожей на согнутую многими обильными урожаями яблоню. Она, кроме хорошего повара, оказалась ещё и интересным собеседником, чутким и вдумчивым, и мы несколько часов провели за какао и разговорами. Меня тревожило рассуждение человека, встретившегося по пути. Он очень красиво и гладко объяснил, что я излишне мрачен и молчалив, что я – дитя света, ушедшее во тьму, но там ничего нет для меня. Он объявил, что тёмная сторона - это пустота и смерть, а я рожден для счастья. Он убеждал уйти оттуда и идти с ним. Уподобиться лёгкому облаку, а не чёрной унылой скале. На вопрос, чем скала хуже облака, человек ответил снова, что тьма – это смерть, а я рожден для света, и беседа пошла по кругу, пока я наскоро не извинился и не оставил его.

Женщина же ответила, что часто теперь встречает похожие мнения, особенно от тех, кто пришёл с тёмной стороны и почему-то утратил способность видеть равновесие половин мира. Она посоветовала мне поразмышлять отстранёно об этом на досуге, но не принимать доводы человека за истину, делая этим свои убеждения ложными. На прощание она дала мне коробку шоколадного печенья в виде дельфинов и чуть загадочно улыбнулась, желая скорой удачи.

Открыв дверь кондитерской, я потерял дар речи и движения заодно. То, что луны кружились в воздухе, перебрасывая друг другу серебристо-синие облачка, меня не удивляло, они уже несколько дней назад начали придумывать свой новый танец к празднику. Но вместе с ними в двух метрах над землёй танцевала девочка лет десяти, загорелая, худенькая, в странной одежде, явно купленной не в близлежащих городах. Полы красного платья колыхались как хвост диковинной птицы, босые ноги с браслетами из разноцветного жемчуга переступали изящно и забавно, словно она старалась передать танцем какую-то весёлую историю. Моё сердце грозилось выпрыгнуть из груди каждый раз, когда я наблюдал за Человеком-птицей, а сейчас оно и вовсе стало сходить с ума. Как же жаль, что нельзя взять её с собой в путь! Станцуй она на празднике и эта Ночь огней вошла бы в легенды!

- Как весело! – почти что пропела танцовщица, опускаясь рядом со мной. - Чудесные луночки, самые добрые на свете, а я уж думала, все Пастыри уплыли, и мне их не увидеть, ещё кто знает сколько.

- Значит, ты не здешняя? Людей тут не удивишь Лунами.

- Мой папа - капитан корабля, мы плыли долго-долго. Там, откуда мы, ваши края – это легенда, в них даже не все верят, - девочка подмигнула мне и мы вместе рассмеялись.

- А куда вы дальше поплывете? К югу?

- Папа говорит, что можно куда угодно, только бы дождаться пассажира. Он ненавидит ходить порожним, говорит, Барленнан тогда совсем не слушается. Мы оба любим от рук отбиваться, вот как он говорит, - тёплая коралловая улыбка девочки, казалось, делала ярче свет лун.

- Кто не слушается?

- Барленнан, наш корабль. Как бы корабль, на самом деле он мне как старший брат. С ним ничего не страшно. Слушай, - она подхватила на руки маленькую луну и закружилась вместе с ней по мостовой, - а вдруг ты – наш пассажир? Плывем с нами, а? Барленнан такой быстрый, ты успеешь на праздник, точно!

Увлекаемый девочкой точно лавиной, я успел подумать, что Барленнан – это очень подходящее имя для корабля рисковых путешественников, а ведь такие и были мне нужны.

Он поднимался над водой как живое существо, оглядывающее с лёгкой настороженностью вроде бы безопасное, но не слишком известное пространство. Он был синий, этот корабль, и резная голова, украшающая его, походила одновременно на оленя и ящерицу. Глаза отражали блеск волн и на миг окинули меня оценивающим взором, но, заметив луны и девочку, посветлели как прозрачное небо после грозы. Меня царапнула тревога, возможно, у этой удивительной семьи всё не так просто…

- Барл, смотри, это наш пассажир, - девочка ласково коснулась борта и потом, прислушавшись к чему-то, чего я не улавливал, замотала головой. - Да нет же, папа не отругает! Не будет, как в тот раз, ты зря боишься. А потом, он же Пастырь… Знаешь, луночки такие милые, как котята… Вы ведь не разрешаете мне котенка…

Видимо, ответы её не удовлетворяли, потому что девочка перешла на отчаянный шёпот. Я отошел, не желая никого смущать. Луны нехотя попрыгали следом, тихонько шипя, если на них попадали брызги волн. В какой-то момент они разразились дружным негодующим шипением, краем глаза я заметил резкое движение, сопровождаемое каскадом белой пены, и подумал, что местные дельфины решили поиграть у берега. Секунду я отчётливо видел сизоватую кожу, блестящую и гладкую, два раскинутых как крылья бабочки плавника, вытянутый нос… Но секунда миновала, и рядом со мной уже стоял невысокий, но очень ладно сложенный человек. Длинные чёрные волосы, схваченные нанизанными на бечёвку мелкими ракушками, были мокрыми, и вода стекала по спине и ногам незнакомца, тут же впитываясь в песок, спеша обратно в море. Загар его заставлял думать о далёких морях и землях, долгих странствиях, днях, непохожих один на другой, радостях и бедах, которые нельзя выдумать нарочно. Руки от запястий до плеч покрывали татуировки, рассматривать которые в тот момент я постеснялся, но позже заметил, что узоры состоят из прихотливо сплетённых водорослей и морской живности, плавающей в растительном лабиринте. Лицо незнакомца в первый момент слегка раздражало непропорциональностью: слишком большой лоб и подбородок, странноватый разрез глаз, какие–то бесполые черты, подходящие равно и мужчине и женщине, но, стоило увидеть, как он улыбается или задумчиво сдвигает брови, как в непропорциональности появлялась удивительная гармония. Казалось, он просто прибыл из краев, где каноны и критерии не сказать, что чужды привычному для меня, но уже сильно от него отличаются. Чего только не бывает в мире!

- Папа! - донёсся до нас радостный крик девочки. - Это наш пассажир! - она молнией оказалась рядом и обняла отца. - Правда же? А то Барл опять капризничает…

Так началось мое плавание на Барленнане. Я смотрел, как стремительно удаляется от нас город, берег и, прямо за ними, яркая звезда Маяка. Мне было страшновато, но и радостно, ведь до этого я никогда не путешествовал по морю, даже на Ночь огней мне проще было добираться пешком. Конечно, я переживал за Маяк, но ощущалась в окружающем напряженность, слегка затмевавшая его свет, отсюда я хорошо это видел.

- Нам не успеть за три дня обычным путем, Пастырь, - заметил капитан, выслушав мою историю. - Но мы можем достигнуть твоего города за сутки, если пойдем через Границу. Не испугаешься?

Через Границу… Границей называли зону смешения тьмы и света, а, по сути, отдельную часть мира. Как ни удивительны были две другие части, но с Границей их не сравнить! Никто и никогда не мог сказать, что там с тобой случится. Ходили слухи, что город, куда мы плыли, каким-то чудом сохранил в себе часть Границы, хотя она давным давно отступила далеко на запад. Мне было страшно, но разве мои друзья не согласились прийти в странный город, испытывающий каждого гостя, ради меня? И я согласился. Об оплате мы условились поговорить на месте, когда капитан выполнит свою часть договора и будет видно, чего это стоило.

Луны разбрелись по палубе, забираясь куда надо и не надо, впрочем, никто их не ругал. Несколько Лун уселись на рога Барленнана, затеяв с кораблем оживленный диалог. Я по-прежнему не слышал его слов, но, судя по ответам Лун, беседа шла приятная и дружелюбная.

Девочка собралась готовить ужин, и я поделился с ней своими запасами, тем более что я рассчитывал на более длительный путь и хорошо запасся сыром, печеньем и конфетами, которые делала из сгущёнки старушка. Но есть я не стал, уснул как убитый прямо на не застеленной койке.
Меня разбудили странные звуки снаружи. Настолько низкие, что ощущались слухом и осязанием, заставляющие дрожать расписной кувшинчик для умывания и чуть дребезжать стекло в иллюминаторе. Они не казались опасными, но, вспомнив про обмолвку девочки, моего странного собеседника и меркнущий свет Маяка, я решил не рисковать, и поскорее поднялся на палубу.

Пастыри много чего видят за свою жизнь, прекрасного, неладного и странного, а ещё говорят, у каждого Пастыря со временем появляется одно особенное воспоминание. То, которое может заново зажечь свет в его Лунах, привести к нему потерявшегося близкого и отвести удар врага. То, которое он назовет моментом дальнейшего развития и через чей образ он уйдет из этого мира. Говорят, только после появления такого воспоминания ты делаешься настоящим Пастырем. У меня ничего подобного не было. Одно время я считал таким воспоминаем встречу с Человеком-птицей, но со временем разубедился. Очень важно, нет никакого спора, находить настоящих друзей, но это совсем из другой истории. Да и не сочетался Человек-птица с дорогой из этого мира, никак. Не скрою, до той ночи, очень заботил этот вопрос, ведь ни Маяк, ни дружба с Зимним богом не делали меня бессмертным, а, не зная, как хотя бы примерно умрёшь, трудно идти на риск, искать новые дороги и приключения.

Темно–синее небо ещё не совсем остыло после жаркого дня и, кроме сияния звезд, светилось и остатками солнечного жара. Берег уже давно скрылся из виду, теперь я с трудом мог понять, в каком направлении мы плывём. Барленнан весь трепетал под напором низких тресков, свистов и пощёлкиваний.

А над водой парили киты, некоторые вдесятеро больше корабля, несколько же и вовсе больше всего, что мне доводилось видеть. Когда они неспешно двигались над палубой, то полностью закрывали собой небо, словно под их брюхом пряталась кромешная ночь, пугавшаяся даже далёких звезд или жила память о пучине морской, не ведающей света и тепла. Я прежде не встречал её так близко, и это было странно и страшно, но страх рождается от незнания, потому я вдохнул сгусток мрака, хотя лёгкие и протестующее сжимались. На какой-то миг показалось, что я один-единственный человек во всём мире, песочная фигурка, рассыпающаяся под ударом чёрной штормовой волны. Но кит проплыл дальше, тёмная тень рассеялась в волнах, и в лёгких снова оказался воздух.

- Пастырь, - услышал я голос капитана. - Давай к нам!

Он сидел на спине кита поменьше, даже не держась, и ракушки в волосах поблёскивали внутренним светом, словно в них жили разноцветные светлячки. Кит, выдохнув облако брызг, опустился на один уровень с палубой, и капитан протянул мне ладонь. - Держись крепко и не бойся!

Я с опаской, едва не сорвавшись со скользкой шершавой кожи, забрался и сел, обняв капитана за пояс. Резкое ощущение подъёма заставило меня зажмуриться, я боялся высоты и даже на Маяке не рисковал смотреть вниз с верхней площадки, а тут вокруг был только пахнущий солью воздух.
- Открой глаза, такого больше нигде не увидишь, - мягко сказал капитан, чуть ущипнув меня за руку. - Темноту внутри и внизу посмотришь.

И я увидел мир так, как видят его луны и звёзды, летающие киты. Каков он для дочки капитана и Человека-птицы. Огромный шар, разделённый на две половины – темную и яркую, змееобразной полосой кипящих, фантастических цветов. Но и половины не было только белой и чёрной, их наполняли различные цвета, отличаясь лишь оттенком, более густым или светлым, и они постоянно перемещались, смешивались, образовывали новые, от полного смешения предохраняла лишь ещё более полная красок Граница. Звезда Маяка сияла неповторимым светом, но были и другие похожие огни, наполнившие сердце любопытством и жаждой нового путешествия. Над нами же был простор, манящий ещё сильнее, чем земли внизу. Я признался себе, что будь у меня крылья, я не вернулся бы туда, и кто-то глубоко внутри ответил:
- Вот поэтому тебе и рано их иметь…

Голос был новым, появившимся только этой ночью, он удивил меня обещанием чего-то, что я без него счёл бы пустой мечтой, но продолжить беседу не удалось. Снизу донёсся новый сигнал китов, на этот раз тревожный и требовательный. Наш кит почти отвесно устремился к земле, меня затошнило и пришлось снова схватиться за капитана, иначе я, наверно, упал бы в обморок.

Начинало штормить, Барленнан поднял бирюзовый парус, и ветер Границы, сиренево-алый, пахнущий корицей и перцем, понес его вперед. Девочка встревожено показала рукой в сторону невидимого берега, глядя на отца, расстроено и виновато. Киты следовали за нами, окружив корабль плотным кольцом, одни сверху, другие касались плавниками волн.

- Пастырь, мне следовало сказать сразу, может, ты бы нашёл другой путь, но я надеялся, мы от них оторвались ещё с неделю назад…

- От кого? – спросил я без тени обиды, потому что знал, Пастырь всегда оказывается там, где ему нужно быть, значит, другого пути не существовало.

- Не знаю, прости… Я никогда прежде их не встречал.

Не только я и хозяйка кондитерской встречали странных собеседников, рассуждающих о делении мира на хорошую сторону и ту, что подлежит уничтожению. Встретились такие и экипажу Барленнана. Три корабля, капитаны которых пытались уговорить моих друзей встать на их сторону, чтобы очистить мир от тьмы и её порождений, ничуть не смущаясь того, что сами пришли из тёмной части мира.

- Я отказался, и в тот же день мы постарались уплыть как можно дальше. Мне не хотелось, чтоб они находились рядом с дочкой, она и так до сих пор переживает, что привела их к нам в гости. Они сперва и мне показались интересными и здравыми, ненадолго только… Но они стали нас преследовать, решили, что мы легкая цель для их охоты на тёмных созданий. Мне пришлось изменить курс, чтобы попасть сюда…

В здешних водах каждый год перед праздником Ночи тысячи огней, проплывали стаи китов, никто не знал точно, куда и откуда, и никто не видел, что они способны летать. Но они всегда появлялись за две недели до праздника и исчезали через два дня после, словно спешили соблюсти твердое древнее правило.

- Пока мы под их защитой, - покачал головой капитан, но уже к утру, братья уплывут южнее, а нам надо на запад, пусть тут уже практически Граница, но сутки нам надо плыть всё равно, защищаться от нападения, а у Барленнана никогда не было оружия.

Мы сидели втроем, грея ладони о чашки с какао и стараясь погасить тревогу рассказами. Я поведал о Маяке, постаравшись вспомнить как можно больше смешных историй. Например, как котик однажды напугал Человека-птицу, притворившись огромной мышью, или как Зимний бог спорил с Бродягой, есть ли смысл на рисунке к Новому году закрашивать снег белой краской или белого цвета листа уже достаточно. Бродяга утверждал, что без белой акварели никак нельзя, иначе будет не заснеженная равнина, а дырка в пустоту бумаги. Или как местная белочка вместо орехов украла старые ириски, пролежавшие два года в рюкзаке Бродяги, и мы все вместе вытягивали из ириски её зубки.

Капитан с дочкой вспоминали далёкий край, откуда они приплыли, леса синих говорящих деревьев, которые никто не смеет рубить, пока дерево само не попросит. Барленнан был одним из таких деревьев, пока однажды не встретился с капитаном, который в то время лишь мечтал купить корабль. Многие деревья осудили Барленнана за поспешность, ведь по меркам он был ещё молод, но он вопреки мнению родни превратился в упрямый, своевольный, но преданный корабль, ставший еще одним членом маленькой семьи и их домом.

Доев печенье, и вдоволь посмеявшись чудачествам колыбельного кота, мы отправились спать. Но теперь сон не шёл, в голову лезла всякая дрянь, которую я старался к себе не подпускать. Вспомнилось, как остро Человек–птица реагировал, если кто-то пытался пошутить про его «жизнь свободной пташки, которую ни одна женщина не приручит». Для него остро – замыкался, а утром оказывалось, что нашлись срочные дела и ждать невозможно. Каким одиноким выглядел иногда Бродяга, возвращаясь из странствия, словно опять не нашёл того, ради чего на самом деле путешествует. Как странно иногда смотрит на нас Зимний бог, кажется, что мы для него лишь приятный сон, пришедший посреди долгой одинокой ночи в краях, не хранящих и памяти о тепле.

О гаснущем всё сильнее, сколько ни бьются старушка и котик, огне Маяка. О раннем детстве, когда я остался сиротой и не знал, нужен ли я кому-то теперь…

Корабль прибавил скорости, как человек, спасающийся от опасности. Я ощутил нечто странное, ко мне как будто пытались обратиться, но издалека и на чужом языке, так что я понимал лишь эмоциональную окраску слов. И этого пока было достаточно.

Капитан и девочка лежали на палубе, где обычно и спали. Но сейчас они казались людьми, видящими кошмар и не способными от него пробудиться, словно тень чёрного корабля, нависшего над Барленнаном, пришла из их сна.

На палубе стоял мой старый знакомый, утративший теперь всю привлекательность и, как мне показалось, способность разумно мыслить.

- Пастырь, - улыбнулся он, обдав меня волной холода, окрашенного в цвет только что пролитой крови. - Не передумал, да? Не понял ещё, что есть только свет, и лишь он – добро? Ах, да, ты же друг Зимнего бога…

Мне захотелось вновь оказаться на Маяке, но от такого не спрячешься, разве что сдать на их откуп весь мир, пока Маяк не останется последним прибежищем в ночном кошмаре. Могли ли они навредить Зимнему? Ведь у всех найдется слабое место… Пока охотников за тьмой мало, наверно, нет, а вот дальше кто знает…

- И что? Я всё тебе уже сказал тогда, мне неинтересен твой бред, - я не привык неуважительно разговаривать с людьми, но внутренний голос подсказывал, что вежливость он может понять превратно.

- Пойми, твой Зимний не даст тебе ничего, он не добр, ни зол, он сам по себе. Вы можете звать это свободой, но нам такая свобода не близка. У него есть своя правда, но этого нам мало. Вы дикари, не знаете добра и зла, вы как растения, играете в игрушки, а потом уходите в землю, в никуда. Мы вам не враги, вы просто не желаете нас понять, нас, людей.

- А чем они вам не угодили? - я показал на моих новых друзей, беспомощно лежащих на синих досках. - Это вы с ними сделали?

- Они несут в себе зло. Мир – людям и для людей. Они могли пойти с нами, но сами сделали свой выбор.

- Это всего-то отец и дочка! Чем они опасны?

- Они не с нами… Как и ты, порождение мерзости, не желающее видеть свет высшей истины.

Мне всё время казалось, что он говорит заученно, как по бумажке, слепо веря во внушённое кем-то, но уверенности не было, как и плана, что же ему противопоставить. А план был необходим, тень корабля разъедала доски Барленнана, и смутный зов в голове стал криком боли и ужаса, шумом ветвей дерева, с трудом не поддающегося напору бури.

Тень походила на жившую под брюхом морского исполина, но та была частью мира, пусть непонятной и чуждой, что и понятно, ведь мир – это не кусок пирога, всем милый. Да что там, и пироги все любят разные. Мне казалось, из меня вытягивают кусочки, которые тень и владелец корабля считают лишними, пытаются внушить свои мысли, заставить признать их, лестью или же запугиванием.

Я никогда не гонялся за похвалой или признанием, потому рассуждения о плохих друзьях, не способных оценить мой дар, пропустил мимо ушей, что ещё делать с такой чушью. А вот рассуждения о смерти, после которой таких как я ждет что-то очень страшное, если мы не откажемся от своих заблуждений меня ранили.

- Твой Зимний не в силах будет помочь, - шептал он, и меня охватили сомнения, перешедшие в ужас, похожий на прогулку вслепую по незнакомой лестнице, и пусть мой проводник – Зимний бог, кто знает, не соврёт ли он ради выгоды? Не сбросит ли меня с шатких ступеней ради какой-то неизвестной мне выгоды? Зачем он вообще пришел на Маяк?

- Не медли, Пастырь, ты же сам свет, Смотритель Маяка, пастух Лун, что ты мог бы сделать ещё, будь у тебя верное понимание вещей!

Я попытался вырваться из его сетей, освободить разум и затем разбудить капитана, но не хватало сил. Луны кружились вокруг, пищали, но не могли помочь. Моя сущность неведомо как оказалась в чужих руках, и лишь маленький кусочек ещё сохранил самостоятельность. Тот, что хранил особенное воспоминание.

Ты же сам свет…

Кусочек тьмы, что я успел вдохнуть тогда, поднялся над захваченной личностью, как над сданным врагу городом, последний раз скользнув взглядом по таким знакомым строениям, дорогам, садам и взлетел вверх, на спине кита, с маленькими черносливинами глаз и морщинистым брюхом. Стало холодно, ветер трепал волосы и одновременно проходил сквозь меня. Кит кружил над городом, поднимаясь вверх по спирали, а я смотрел, как враг входит внутрь, нелепо радуясь легкости победы и прикидывая, как разделить добычу. Они закрыли изнутри ворота и тут в город хлынули свет и тьма Границы, самое древнее, что только есть в нашем мире, целостность, разделившаяся, дабы дать начало множеству форм и существ мира, единое, но не одно и то же, вечно меняющееся и цельное, танцующее и дышащее в любом деянии и существе.

А меня несло всё дальше, прочь от сияющего круга мира, от лун, от моих друзей… Остался только простор неба, среди которого мне предстояло найти продолжение моей дороги, это было и пугающе, и заманчиво, а ещё я надеялся встретить там кого-то дорогого, хоть и забыл кого точно. Но я вспомню, обязательно, время ещё придет…

И тут кит резко повернул назад, а кусочек тьмы разлился подобно реке, заливая сознание, успокаивая, возвращая.


- Пастырь, проснись, пожалуйста, ты же дышишь, ты не умер, - кто-то гладил меня по руке, не переставая жалобно причитать. - Мы приплыли почти, там тебя друзья ждут, а ты… Ты…

Я закашлялся и сел на одеяле. Девочка тут же повалила меня обратно, в сверху запрыгнули луны, всем стадом.

- Я твой должник, Пастырь, - сказал капитан за завтраком на скорую руку. - Даже больше, ведь это я отвечал за твою безопасность, а не ты за мою.

- Мы с тобой семья, - услышал я отчетливый голос Барленнана. - Зови, когда хочешь, и мы приплывем, по Границе ведь быстро.

Я густо покраснел, не зная, что сказать, да, верно, в такие моменты слова только все портят. До этого так тепло мне было лишь на Маяке, но тепло было тревожным, я понимал, что это была победа лишь в одной битве… И я был бы рад избежать войны.

Город уже блестел яркой черепицей, побелёнными к празднику домами, клумбами с розами и пионами, а ярче того сияли бродившие там и тут стада лун. Мои друзья: запылённый Бродяга и Человек–птица, к огромному удивлению, не прятавший крыльев, даром, что вокруг было полно людей, стояли на пристани, как мы когда-то условились. Сердце болезненно дёрнуло

Поделиться: