Мне кажется, на всю мою жизнь, на все мои печали и радости кто-то смотрит вместе со мной. Я почти уверен, что этот кто-то взирает с небес, полных белых облаков и солнечного света. Где-то там наверху живет бог. Бог, который незрим, необъятен и неосязаем; бог, который верит в меня, как я верю в него.
Я родился в старом деревянном доме, где протяжно скрипели половицы и свисала с потолка паутина. Роды были тяжелыми, и из всех родившихся выжили только двое – я и моя сестра. Это было так давно, что память не должна содержать события тех дней, но я до сих пор чувствую запах пыли, резко бросавшийся в ноздри, и шерсти, мягкой и нежной. Рос я как и все в моем возрасте: играл, веселился, мы с сестрой часто забирались на чердак, гоняя шумных голубей. Там было много старых книг прежнего хозяина, они все были потертые, пахли сыростью и плесенью, и непонятно было, что с ними вообще можно было делать. Проходя мимо книжных стопок, я всегда чихал, поэтому особо ими и не интересовался.
Мама часто и надолго выходила из дома, чтобы найти еду. Иногда она приносила много всего, что нам хватало на троих, а порой и мы с сестрой не наедались. Моя мать – красивая, мягкая и добрая. Хотя, я бы сказал, что у нее своенравный характер, если ей перечить, то можно было получить оплеуху. Впрочем, ее нравоучения и наказания шли нам только на пользу.
В нашем доме было четыре комнаты, мебель почти не было. Старый диван да перекошенный стол – вот и все убранство. На кухне стояла печь, поддувало у нее не закрывалось, а часть стены обвалилась. Кирпичная крошка и обломки лежали почти по всей кухне, и иногда было больно, когда мы неосторожно на них наступали.
Чердак и комнаты – вот и все мое королевство. Я не видел никого кроме мамы, сестры и голубей с пауками. Зато я часто усаживался на подоконник и пытался увидеть то, что прятало от меня грязное стекло. Оно не пропускало ничего, кроме странного, загадочного и манящего шума и солнечного света. А мне все сильней хотелось выйти наружу и рассмотреть все получше, тени и очертания, мелькающие в окне, лишь дразнили и гнали на улицу.
Мама не разрешала нам выходить, говоря, что мы еще малы. Я понимал, что она волнуется, ведь мы у нее остались только вдвоем, и она не хотела потерять нас. Сестра была довольна и тем миром, в котором мы жили, меня же с каждым днем все больше манил внешний. Из-за гнетущих меня размышлений и противоречий я не мог уснуть, мне казалось, что тени в окне смотрят и зовут меня с каждой ночью все громче. Поэтому в один день я не выдержал.
Дождавшись, когда мама снова уйдет на охоту, я направился к щели, через которую она выходила. Сестра сразу же поняла, что я намерился делать, и всячески отговаривала, но разве меня переубедишь? Я залез в щель, острые камни впивались в бока, пока я полз, и казалось, что прошла вечность, прежде чем удалось выйти. В тот момент, когда я увидел мир, мое сердце остановилось от нахлынувших чувств. Оно замерло, очарованное красотой и той неведомой силой, наполняющей внешний мир. Я увидел небо, голубое, высокое и бесконечное; я увидел траву, зеленую и пахнущую; в тот раз я впервые увидел лето.
Первое, что бросилось мне в глаза – лучи света. Все вокруг словно было соткано из них; они спускались на землю с самых небес, и казалось, что в них пульсирует какая-то неведомая энергия. Теплые, яркие и бесконечные, наполненные той силой, которую с тех пор я стал ощущать во всем окружающем.
Я был впечатлен и словно зачарован; вышел на середину двора, трава щекотала мне живот и лапы, а маленькие проворные насекомые привлекали внимание. Я пытался поймать то шмеля, грузно летевшего над одуванчиками, то бабочку, легкую и невесомую, то муравья, проворно убегающего от меня по длинной травинке. Увлекшись своей игрой, не заметил, как сестра тоже вышла из дома, как он удивленно и восхищенно смотрела на новый мир. Мне кажется, что она побежала ко мне, радостно подпрыгивая, скорей всего, глаза ее были удивленно и задорно распахнуты, и хвост дергался от возбуждения.
В последнее время я пытался вспомнить ее голос, мне бы хотелось ярко представлять то, что она мне кричала, но единственное, что всплывает из памяти, острым когтем расцарапывает грудь – визг и страшный рык. Громкий, переполненный рык, от которого шерсть вставала дыбом и подгибались лапы. Не смея верить услышанному, прогоняя любую мысль о том, что что-то или кто-то схватил мою сестру, я обернулся. Ужаса, который мне пришлось тогда испытать, более я не чувствовал. Нечто огромное, черное, с растрепанной шерстью держало в пасти мою сестру, как травинку, по которой пытался убежать от меня муравей.
Весь мир сконцентрировался в маленькую точку, я видел глаза, полные ярости, и клыки, проткнувшие тело моей сестры. Исчезли звуки, кроме рычания, замерли и трава, и небо, и мое сердце. Этот пес, словно посланник из самых страшных кошмаров, стоял напротив меня. Не знаю, сколько я смотрел на него – секунду или целые годы, но мысленно просил, чтобы он не обернулся.
Черное чудовище дернуло головой и бросило прокусанное тело в сторону, чем вывело меня из оцепенения. Я бросился под обломки, лежащие неподалеку, и забился как можно глубже. Враг и убийца заметил меня и побежал следом, малейшее промедление – и мне не спастись.
Собака не могла достать меня, спрятавшегося далеко и глубоко. Ее лай, клацанье зубов, слюна и глаза, налитые кровью, ее лапы и массивное тело – ничего этого я не забуду. В тот день я увидел свет и встретил существо, на которое этот свет не падает.
Нельзя сказать, что все собаки злые. Вовсе нет, позже я наблюдал за ними: некоторые глупые, но веселые и наивные, а другие тихие, смирные, но верные. Странные они существа, порой не щадят себя, пытаясь угодить хозяину. И не обращают внимания, что хозяева их самые эгоистичные существа, что были созданы на свете.
Я не помню, как долго лежал в обломках и даже не могу сказать, когда пес прекратил свои попытки достать меня. Единственное, что осталось в памяти – привкус железа на языке, стук сердца в ушах, который был связующим звеном с реальностью. Ни колотившая меня дрожь, ни ночь, сменившая столь солнечный день – ничего этого не существовало до тех пор, пока мама не нашла и не вытащила меня из-под кучи обломков. Что она говорила, что я отвечал – не помню. Как будто я был оглушен собственным сердцем, разбухшим и воспаленным.
Отрывками мелькают звездное небо, свет фар от проезжающих неподалеку машин и запах травы. Помню, что мой хвост тащился по земле, когда мать уносила меня прочь от нашего старого дома. Небольшой, перекошенный, с заколоченными ставнями, темный и почему-то уже чужой дом стоял, храня в себе страшное событие моего детства.
Время шло, я рос, но не покидал маму. Мы вместе охотились на мелких птиц и мышей, порой я видел людей – странных существ на двух ногах, огромных и загадочных. Иногда хотелось получше рассмотреть их, но мама предостерегала.
- Не стоит приближаться к людям, - говорила она.
Про сестру мы не упоминали и со временем стали делать вид, что не было лета, и дома, и поломанной печки, потому что это было слишком больно – вспоминать. Так прошли мои первые осень и зима, очень трудное время. Было холодно, и поймать что-либо съедобное стоило немалых усилий, а стаи бродячих собак, которых теперь я узнал получше, бродили по округе, голодные и озлобленные.
Я научился избегать встречи с ними, наловчился не попадаться на глаза людям, стал незаметным, и это помогло мне выжить.
Наступила весна. Постоянные оттепели, заморозки и снова оттепели, грязь и слякоть были ужасны. Все время клонило в сон, и я мог сутками прятаться в подвале дома, где мы жили. Порой мы встречали других котов и кошек, они рассказывали разное, даже удивительное. Бывало, мы грелись, прижавшись друг к другу, и говорили, говорили, говорили…
Из этих разговоров я многое услышал о людях. Кто-то замечал, что это одни из самых грязных и ужасных существ, другие их боялись, а одна старая кошка, жившая с нами весь февраль, рассказывала, что люди – заботливые, нежные создания, что жить в их доме – одно удовольствие, что они сами кормят тебя и держат в тепле в студеную пору.
- Что же ты не живешь со своими замечательными людьми?
- Ах, выкинули из дома, прогнали за ненадобностью!
- Что ж ты, старая, так сладко говоришь тогда?
Так мы отвечали, когда совсем было невмоготу слушать ее рассказы.
Так и жили. Весной мама встретила неизвестного мне кота, и через некоторое время живот у нее стал расти. Что ж, я не против новых братьев и сестер, даже, думаю, за. Только не случилось мне стать старшим в семье, пришлось потерять ее насовсем.
Маму избили подростки. Трое людей невысокого роста, но очень жестокого нрава. Они смеялись и раскручивали ее за хвост, кидая в стену и снова смеясь. Я не мог ничего сделать, только смотрел, как снова нечто темное и страшное убивает дорогое мне существо. Мама кричала, царапалась, кусалась, чем злила и дразнила людей еще сильнее. Они схватили ее огромными руками и трясли, пока она не вывернулась и не убежала. Я кинулся следом, и за нами еще долго гналось улюлюканье и хохот человеческих детенышей.
Три дня мама лежала в подвале, зализывая раны. Я носил ей мышей, как когда-то она носила их мне. Однако она не ела и не пила. На четвертый день перестала дышать. Я пытался растормошить ее холодное тело, не желая верить, что остался один, и звал ее снова и снова, снова и снова. Я кричал, молился богу, плакал, но все, что получил – брань жильцов дома и камни, которые они кидали в меня.
Я убежал прочь из этого подвала, из этого города. Прожил все лето и осень, слоняясь между старенькими деревянными домами, ловил воробьев, мышей и порой воровал у людей.
Мне было одиноко и, сидя на заборе, я смотрел на мир. Вокруг был бог, наполняя своим светом каждую травинку, каждый листок, его присутствие обнадеживало и успокаивало. Только я не видел бога в людях, их фигуры будто провалы, не отражающие внешний свет. Лучше бы их всех не было.
В декабре, когда ударили первые сильные морозы, а небо рассыпало ворох снега, меня все-таки покусала собака. Я замерз и не смог быстро от нее убежать. Бок и лапа кровоточили, и несколько дней я зализывал их, лежа на крыльце одного из домов, хозяева которых вернулись в город. С трудом шевелясь, я пытался лизать снег, но не мог есть. Я понимал, что умру, но, замерзая, все же отчаянно хотел жить. Смотрел на сугробы и, проваливаясь в сон, балансировал, пытаясь не уснуть. Все вокруг было в дымке: небо, серые деревья, забор и крыша соседнего дома. Как будто издалека доносились пение птиц и хруст снега под чьими-то лапами или ногами. Помню, как взмыл вверх, как небо закружилось над головой, ветви смешались с облаками, и звенели вокруг чьи-то голоса. Что-то теплое укутало меня, и уснуть стало нестрашно.
Проснулся я в теплом помещении в какой-то коробке, завернутый в непонятные тряпки. Где я и как тут оказался – не знаю. Из соседней комнаты слышались голоса, а слева шумел и кричал черный ящик.
Шевелиться было немного больно, но раны затягивались. Вылизывая их, я учуял приятный, манящий и вкусный запах; осмотревшись, нашел тарелку позади своей коробки. Сейчас я понимаю, что еда была для меня, а тогда, словно вор, которого вот-вот поймают обладатели таинственных голосов, я стаскал куски под стол и быстро их ел. Не успел закончить, как в комнату вошли люди, два больших взрослых человека, громко разговаривающих и, кажется, смеющихся. Один из них, мужчина, сел напротив говорящего черного ящика, а женщина подошла ко мне. Ее руки тянулись ко мне, пытаясь поймать, но, испугавшись, я вывернулся и побежал. Куда-нибудь, хоть куда, лишь бы спрятаться. Нашел щель и залез туда, женщина что-то говорила и пыталась достать меня, но я только сильней прижимался к стене. Было страшно, казалось, что меня тоже начнут раскручивать за хвост и кидать, я очень боялся человеческих рук.
Несколько дней приходилось привыкать к дому, к его звукам и запахам. По ночам уже мог выходить из своего убежища. Люди на одном и том же месте оставляли мне еду, я не мерз на улице, а голос женщины переставал быть столь пугающим. Вспоминались слова старой кошки, жившей в нашем подвале. А она ведь не лгала, интересно, как она сейчас.
В один день, счет которым я уже потерял, входная дверь оказалась открытой, чем я и воспользовался. Выбежав наружу, я ворвался в вечер, продуваемый холодным ветром, лапы мгновенно замерзали в снегу. Даже пришлось немного пожалеть, что покинул свой уже обжитый, теплый уголок. Это была не первая моя зима, поэтому, найдя нужное отверстие в стене, я проник в подвал дома. Там было не так холодно и спокойно жилось последующее время, пока меня снова не поймали те же люди и не отнесли к себе.
Женщина не бросала попыток кормить меня, хоть я и отказывался есть их еду; она тянула руки к моей шерсти, за что получила множество царапин. У меня не было желания быть ее животным, другом или кем-либо еще, я вообще не хотел иметь дело с людьми. Но женщина настойчиво и даже, казалось порой, ласково говорила со мной, снова и снова кормила, грела и, когда я убегал в очередной раз, находила меня и несла к себе.
Со временем я к ней привык и перестал сопротивляться. Пусть кормит меня и гладит спину, иногда могла мыть меня в вонючей воде, мне казалось, что она хочет утопить меня: ее руки то погружали в воду, то вытаскивали оттуда. Неужели я был недостаточно чист для нее?
Через несколько зим в доме этих людей, которых я начал звать моими, появился детеныш. Сначала он пугал меня своими громкими криками, женщина носилась вокруг него, порой забывая про меня. Это напоминало мне мою маму, заботливую и нежную. Детеныш рос и начинал обращать внимание на меня. Тянул свои маленькие руки, но никогда я ему не позволял дотронуться до меня. Однако был он чуть ли не настырнее матери.
Мои побеги прекратились, я изредка выходил на улицу и даже не знаю, из-за того, что привык считать этот дом своим, выучив голоса, движения, взгляды, запахи и привычки моих людей, или оттого что мне стало тяжелее бегать по улицам города, спасаясь от собак, машин и подростков. Сомневаюсь, что смог бы пережить зиму снаружи в нынешнем своем состоянии. Поэтому я спокойно спал на диване напротив говорящего ящика, ел вкусную пищу и смотрел в окно. Во внешнем мире я все также видел бога, окутывающего нитями каждый предмет и пульсирующего жизнью. Лучи часто попадали и в наш дом, и тогда комнаты словно оживали, цвета становились ярче, а очертания четче. А в иное время? Было трудно понять энергию места, где живут люди, было здесь что-то теплое, что со временем стало родным и близким, похожим на далекое полузабытое детство, но не было яркости, пульсации, я видел только тишину.
Детеныш рос и постепенно все реже пытался дернуть меня, иногда робко гладил, что-то при этом говоря. Мужчина постепенно тоже стал относиться ко мне иначе, уважение чувствовалось в интонациях его голоса. Я тоже его уважал: его седеющие волосы, ноги в тапочках и даже руки. Всем своим видом он давал уверенность, что со мной, этим домом, этой женщиной и детенышем ничего плохого не произойдет. Стыдно, но, кажется, я полюбил моих людей.
А потом я почувствовал, что бог зовет меня. Его лучи были обращены ко мне, становясь ярче, больше, весомее и появляясь повсюду. И я ответил на его зов.
В тот день я вел себя особенно прилежно, разрешал гладить спину и даже лизнул в благодарность руки моей женщины. Лежа на коленях у мужчины, я внимательно слушал его голос, звучный, мощный и успокаивающий. Потершись о ноги детеныша, я подошел к двери. Была уверенность, что меня отпустят, наверное, это слышалось по голосу мужчины. Он открыл дверь, сказав что-то на прощание, и, поблагодарив его, я ушел.
Идти было тяжело, и приходилось часто останавливаться, чтобы передохнуть. Мимо ходили люди со своими собаками, но первый раз в жизни я не боялся их и не испытывал к ним неприязни. За время жизни в моем доме я научился видеть в человеке что-то еще помимо эгоизма. Знаю, это могло мне лишь казаться, но иногда в их глазах мелькали свет и сила, так похожие на те, что пульсировали в окружающем мире.
То, что они позволяли жить у себя, заботились обо мне, как когда-то моя мама, вызывало безграничной чувство благодарности. Может, не такие они и плохие, эти люди, а может, что это все моя старость. Мне пришлось многое увидеть и многое пережить, я узнал, как тяжело терять близких, но также имел счастье их приобретать. Ни одну весну я заводил собственную семью.
Я шел по дорогам, освещаемый по ночам светом фар и звезд. Мой хвост тащился по земле, и сильно вздымались лопатки. Порой я забывался, а, просыпаясь, долго не мог вспомнить, где я и куда иду. Не хотелось есть и почти не хотелось пить, я словно был сыт одним солнечным светом, пронизывающим мое тело насквозь.
Щебетание птиц, человеческие голоса, запах земли, прибитой дождем – я пытался ухватить и запомнить все это. Ведь это было мое последнее лето.
Не знаю, как долго я шел, как долго искал, но все-таки очутился на зеленой душистой траве перед старым домом с заколоченными ставнями. Справа от него лежала куча каких-то обломков, а слева на длинной травинке полз муравей.
Сидя на траве, я вдыхал ее запахи, дышал жарким воздухом и одуванчиками. На синем небе плыли большие кудрявые облака, и тысячи солнечных лучей иглами вонзались в землю. Я чувствовал бога, как никогда прежде, он наполнял все вокруг и проходил сквозь меня, светился и звенел. А наверху все кружилось, становясь одним целым, как когда-то давным-давно. Сердце бешено колотилось, а воздух делал тело неосязаемым. Я устремился вверх, в это кружение, потянувшись к богу и сливаясь с ним. Я освободился и увидел его, тянущего ко мне руки, так похожие на руки моей женщины.

Поделиться: